Ясно одно, о чём справедливо пишет теперь Н. П. Ильин: «Если философия в современной России продолжит тот «путь», по которому пошли когда-то представители «ренессанса» (то есть «религиозные философы» — П.Т.), вольные и невольные продолжатели чаадаевско-соловьевской линии на «самоотречение», то у нас просто не будет национальной философии».

Добавим, что при этом не будет не только философии, ибо без самосознания не бывает и народа…

Меня могут упрекнуть в том, что в своем обзоре о трагедии русской философии я обостряю проблему, говоря о преднамеренности и рукотворности того положения, в котором она оказалась, хотя оспорить приведенные факты трудно. Что ж, будем считать, что никакого умысла и недоброго помысла здесь нет, что это результат «убеждений». Да так ведь чаще и бывает, ибо благими намерениями выстлана дорога в ад… И все же я должен проиллюстрировать саму, так сказать, механику совершения подмен, вольных или невольных, не столь уж важно каких, в результате которых русская национальная философия игнорируется, просто выпадает из научного обихода.

Передо мной книга А. Ф. Замалеева «Лекции по истории русской философии» (Издательство Санкт-Петербургского университета, 1995). И не просто книга для досужего чтения, а по сути учебник, так как это издание рекомендовано Государственным комитетом Российской Федерации по высшему образованию в качестве учебного пособия для студентов высших учебных заведений.

Логика размышлений ученого, вразумляющего юношество, в высшей мере примечательна и характерна, можно сказать, типична, красноречиво характеризующая то положение и состояние, в котором находится философия в России. Прежде всего, свою задачу ученый видит в бесстрастном описании всех философских учений, имевших место быть, без каких-либо предпочтений, полное равноправие вне зависимости от того какое течение веками зрело в народе, а какое философское поветрие только вчера занесено извне или возникло как реакция на определенные обстоятельства. И вне зависимости, кстати, от тех социальных последствий, которые стали их результатом и которые мы теперь уже знаем. Из этих описаний всех течений и должна, надо полагать, сложиться цельная и объективная картина русской философии, в которой студенты должны, видимо, разобраться сами. То есть в «духе времени» и плюрализма – не приближаться к истине, словно ее и нет на свете, а все дело ее поиска перекладывать на плечи обучаемых, ставя их в позицию, внешне вроде бы красивую, но бесплодную,— выбора. На это можно сказать разве что словами Великого инквизитора из «Братьев Карамазовых» Ф. Достоевского, выражающих некую общую закономерность человеческого бытия: «Но неужели ты не подумал о том, что он отвергнет же, наконец, и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора.»

Не без оснований автор утверждает, что в отношении к русской философии превалирующей тенденцией всегда оставался идеологизм. Но такая его абсолютная бесстрастность приводит к довольно странному определению этих «тенденций»: «Изучение русской философии всегда осложнялось опредёленной «тенденцией» православно-церковной либо марксистско-материалистической.» То есть уподобляет, ставит, что называется на одну доску эти два препятствия – «православно-церковную», причём, названную первой, видимо, как наиболее пагубную и опасную и «марксистско-материалистическую». Но есть ли основание для такого уподобления православного миропонимания и того, что зрело не на нашей почве, не в нашем народе и перевернуло Россию менее века назад? Совершенно очевидно, что таких оснований нет. Автор учебника апеллирует к тому, что «православная методология хотела видеть в русской философии только раздел богословия, отводя ей роль современной неосхоластики». Но это ведь не так. Среди религиозных философов были, подверженные этой тенденции, но русская национальная философия, оставаясь христианской, не впадала в богословие, и к нему далеко не сводилась. Иными словами – православная доминанта, свойственная народному самосознанию искони, вовсе не обязательно выраженная в форме богословской и догматической, выставляется не как его объективное свойство, а как некое препятствие якобы в постижении собственно русской философии. Явная несообразность, довольно лукавая и коварная.

И далее, автор, вопреки самой метафизической природе философии, почему-то выделяет лишь в русском человеке склонность его к социальности. То есть, отказывает ему в мире души, в духовном опыте, оставляя за ним лишь мир вещный: «Русский человек на все смотрел сквозь призму социальности. «Социальность, социальность – или смерть!»,— восклицал неистовый Виссарион Белинский. Прошло более двух столетий, а социальность по-прежнему остается для нас мерилом разумности и универсальности. Русская философия пронизана социальностью: это тот язык, на котором она возвещает свои пророчества». О каких «более двух столетиях» пишет автор сказать трудно, так как В. Белинский восклицал это более ста шестидесяти лет назад. Но дело даже не в этой неточности.

Ведь в переводе с педагогического, точнее с псевдопедагогического языка на человеческий это значит, что автор утверждает ни больше, ни меньше, как то, что русскому человеку внутренний, духовный, душевный мир недоступен, а ведом лишь мир внешний, социальный. По сути, отказывает ему в праве быть человеком в самом высоком смысле слова… Странная все-таки установка, явно проступающая в суждениях автора учебника философии.

И тут автор, сам того, видимо, не подозревая, впадает в саморазоблачение. Пытаясь доказать, что это действительно так, он приводит слова В. Белинского: «Социальность, социальность – или смерть!», тем самым, пытаясь убедить нас в том, что в этом и проявилось русское самосознание. Но умалчивает о том, что восклицание это взято из письма В. Белинского от 8 сентября 1841 года к В. П. Боткину, и не говорит о том, что же означает эта фраза, которая развернута далее в письме критика более чем подробно.

Между тем критик делится с В. П. Боткиным своим новым увлечением, своей новой крайностью – социализмом и социальностью. Даёт характеристику тем, кто несёт это учение в народ, навязывая его ему по сути насильственно, представляет развернутую апологетику революции и того, что ее неизбежно сопровождает: «Ты знаешь мою натуру: она вечно в крайностях и никогда не попадает в центр идеи… Итак, я теперь в новой крайности – это идея социализма, которая стала для меня идеею идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. …Общество без особного и индивидуального действительно только в чистом мышлении, а в живой, видимой действительности оно – онанистическая, мертвая мечта. Человек – великое слово, великое дело, но тогда, когда он француз, немец, англичанин, русский. А русские ли мы?.. Нет, общество смотрит на нас, как на болезненные наросты на своем теле; а мы на общество смотрим, как на кучу смрадного помету. …Мы люди без отечества – нет, хуже, чем без отечества: мы люди, которых отечество – призрак,— и диво ли, что сами мы призраки, что наша дружба, наша любовь, наши стремления, наша деятельность – призрак». (СС. Т.9, М. «Художественная литература» 1982).

Таким образом, автор учебника философии А. Ф. Замалеев, приведя фразу В. Белинского, хотел сказать об особенности склада философского ума русского человека. Но, как видим, сказал помимо своей воли прямо противоположное.

Ну и далее – апофеоз такого миропонимания. Нет, не русского человека, а революционера В. Белинского. Напомню всё-таки, что это писано не в железном, тоталитарном миновавшем веке, каким-нибудь сатрапом, а передовым и прогрессивным критиком, интеллигентом В. Белинским в первой половине века девятнадцатого: «…С нравственным улучшением должно возникнуть и физическое улучшение человека. И это сделается через социльность. И потому нет ничего выше и благороднее, как способствовать ее развитию и ходу. Но смешно и думать, что это может сделаться само собою, временем без насильственных переворотов, без крови. Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастию. Да и что кровь тысячей в сравнении с унижением и страданием миллионов. …Новый мир открылся предо мною. Я всё думал, что понимаю революцию,— вздор – только начинаю понимать. Лучшего люди ничего не сделают».

Приводя фразу из В. Белинского, автор учебника философии тем самым пытался убедить нас в том, что такая вот апологетика революции и есть главная особенность самосознания русского человека, который якобы бунтарь по природе, и если способен что делать, то только бить посуду… Никакой метафизики, никакой душевной работы, одна голая социальность. Пытался убедить нас, что это строй мыслей не интеллигента В. Белинского, а именно русского человека. Если это не откровенная подмена понятий, то тогда что это? Но удивляет и другое – почему эта подмена совершается на страницах учебника, рекомендованного для изучения на государственном уровне. Почему обманывают сих, малых, может быть, еще не разумных?..

Итак, из рассматриваемого учебника философии следует, что философская педагогика, во всяком случае, представленная в нем, различает или «православно-церковную» то есть религиозную философию или же «марксистско-материалистическую». Собственно же русская национальная философия из таких воззрений просто выпадает, остается неразличимой, признается несуществующей по определению.

По мере того, как в наше время подменяется философская мысль, как изымается из общественного сознания художественная литература, искажается сама ее образная многомерная природа, факты обыденной жизни начинают, как бы дыбиться смыслами, говорящими об этой трагической подмене. Как-то услышал печальную историю одной семьи, проживавшей в Грозном и выехавшей в Сибирь. Мать, дабы оградить сына, как ей казалось, от неприятностей, желая, спасти его, зная, что у него есть оружие, перепрятала его… Когда пришли бандиты, сын кинулся к тайнику и с ужасом обнаружил, что оружия там нет. Молодой человек погиб. Многие из нас, не потерявшие рассудка, не сломленные сомнительным «велением времени», оказались в положении этого молодого человека. Мы бросились к тайнику, где должны быть наши действительные ценности и с ужасом обнаруживаем, что они часто бывают перепрятаны. Утешает пока лишь то, что от этого они не перестали существовать. А досаду вызывает то, что свершила это, вроде бы из добрых побуждений, родная рука.

Пётр ТКАЧЕНКО,

издатель авторского литературно-публицистического альманаха «Солёная Подкова».