Его настоящее, действительное имя мало кто знал, даже те, кто был знаком с ним близко. Как-то так сложилось и повелось, что его звали не по имени, а по прозвищу – Мамонтом. Почему это странное прозвище так прочно к нему пристало, неизвестно. Может быть потому, что был он крупного сложения, спокойным и даже несколько медлительным. Казалось, ничто не могло выбить его из равновесия и привычного, однажды заведенного хода жизни. Окружающими же это было, видимо, воспринято как равнодушие, и они решили, что он – непробиваем, как мамонт… А, может быть, его звали так потому, что он носил длинные, курчавые волосы и был каким-то косматым. Правда, в его смоляных кудрях не по возрасту иногда проскакивали серебристые искры седины.

Впрочем, его могли так прозвать и потому, что в свои тридцать лет, он казался для более молодых людей, уже старомодным. Точнее – он рано переболел всевозможными молодёжными поветриями – музыкальными и металлическими,— изысканными, стильными кожанками с заклепками и цепочками, которые должны якобы свидетельствовать о неимоверной современности и свободе их обладателей. Он как-то сразу понял, что это — всего лишь понятная попытка молодых людей хоть как-то выделиться и утвердиться в обществе. Хоть чем-то заявить о себе в этом равнодушном и холодном мире. И ему скоро наскучили эти молодёжные игрушки. Вполне возможно отсюда пошло его прозвище: какой, мол, несовременный, ископаемый, словом,— Мамонт… От тех радужных, суматошных юношеских времён у него остались только длинные, курчавые, косматые волосы. Что-либо изменять в своём облике он не считал нужным. Да и менее всего думал теперь о своей внешности, от чего казался несколько небрежен.

Это обыкновение давать прозвища по какой-то характерной примете человека, особенно в молодёжной среде, вовсе не является признаком лишь нашего шаткого времени. Прозвища давались издавна, видимо, с тех незапамятных времён, когда слово ещё не было отделено и столь удалено от души человеческой, а почиталось её частью и верным свидетельством о ней. Иногда человек имел несколько прозвищ. При этом действительное его имя всячески скрывалось, оберегалось. Прозвище же могла трепать людская молва, как ей заблагорассудится, не задевая самой души. А потому бывало так, что человек проживал жизнь, а его подлинного имени так и не знали или узнавали его запоздало. И это не было ни прихотью, ни каким-то чудачеством, а необходимостью, так как вера в силу слова была столь сильной, и оно было так крепко связано с душой человеческой, что через него можно было навести порчу на душу…

Теперь это уже подзабылось, слово отлетело от человека легко и беззаботно, как бабочка, уже вроде бы и не имея к нему никакого отношения. Но обыкновение давать прозвища, уличные имена сохранилось. И кто знает, может быть, оно имеет все тоже, прежнее значение, только мы этого не осознаём и не замечаем, так как на перепутьях прогресса утратили природное чутье и живую восприимчивость жизни.

На свое прозвище, данное ему друзьями, он не обижался, а воспринимал его как должное. Ну Мамонт, значит Мамонт…

Но поскольку это действительная, а вовсе не выдуманная мной история произошла с реальным человеком, я не упоминаю его настоящего имени. К тому же случившееся имеет не только значение биографическое, но и некое всеобщее, в том смысле, что подобное, пережитое им, уже произошло, происходит или может произойти со многими. А потому я называю Мамонта другим, полюбившимся мне и дорогим для меня именем – Илья Понкратов.

В юности, когда казалось, что всё в этой жизни возможно и достижимо, Илья Понкратов хотел стать историком. Он и сам не знал, откуда в нём взялось это стремление и намерение. Его просто волновало это, непостижимое разумом течение времени, его неповторимость и невозвратность. И хотя он видел, что история не повторяет своих форм, а потому исторические знания сами по себе, как прагматические и утилитарные бесполезны, что они нужны человеку не как руководство к действию, а для чего-то иного, само течение времени его всё же безмерно волновало. Ему виделась некая роковая несправедливость в том, что простые, обычные вещи, окружающие человека при его жизни, остаются немыми свидетелями пребывания его на земле, а человек уходит из жизни, не оставляя о себе, казалось, никакого следа, никакой памяти, словно его и вовсе не было на этом свете. Кроме, конечно, скорбных, сиротских фотографий, желтеющих со временем.

При таком восприятии мира ему следовало бы поступать на исторический факультет университета или института, о чём он и мечтал, пока учился в школе, даже был уверен, что именно так всё и будет. Окончание им школы совпало с «перестройкой» и «реформами», точнее новой революцией в России, потаённой, но не менее, а, может быть и более разрушительной, чем прежняя. Родители его, простые рабочие, а теперь пенсионеры, проживающие в подмосковном Ожерелье, платить за учёбу сына не могли, и он подался в Москву в поисках работы. Сначала работал на стройке, пока не приобрёл машину. Теперь же зарабатывал извозом. Не чурался всякой работы, какая только подвернётся.

В минуты же тяжких раздумий он с тревогой осознавал, что намерение его закончить институт, навсегда останется несбывшейся мечтой. Но по этому поводу особо не паниковал, в конце концов решив, что ещё неизвестно какое теперь образование даётся в этих высших учебных заведениях и найдёт ли он там то, что ищет. И он занимался самообразованием. Много читал. Но замечал и чувствовал, что в условиях, когда книга стала просто товаром и ничем более, серьёзные книги попадались ему всё реже и реже. Доброго же и грамотного наставника, который бы сориентировал его в этом книжном море и помог бы в понимании вещей этого мира, у него не находилось.

В Интернете же он разочаровался сразу и окончательно. Да, там можно было найти какую-то информацию, некоторые факты для анализа, но всё это там представлялось на таком низком уровне, так беспорядочно и безалаберно, что приходилось сомневаться и в достоверности самих фактов. А потому, не отказываясь от интернета, он доверял ему мало и был вполне согласен с тем, что это – действительно какая-то информационная помойка…

В такие трудные минуты раздумий он с печалью приходил к выводу о том, что ничего особенного в его жизни произойти уже не может, ничего в его судьбе уже не может измениться. И, всё понимая, он тихо и незаметно проживет свою единственную, лишь однажды даруемую жизнь, оставшейся никому не ведомой и никем не замеченной. Нет, не то чтобы он хотел сказать нечто такое этому холодному и равнодушному миру, что тому было ещё не известно. Нет вовсе. Недуга эгоизма и тщеславия он как-то избежал. Просто каким-то внутренним чутьём он распознал, не умея даже чётко это сформулировать, что если каждый человек единственен и неповторим, то уже это само по себе предполагает, что он должен быть замечаем. Но вот – кем и как? – Тут у Ильи мысль заходила в какой-то тупик, из которого не было никакого внятного исхода. Конечно, человек должен быть замечаем и вписываемый на скрижали жизни человеческой не только в денежной ведомости на получение заработной платы, не только в налоговой инспекции или, скажем, в милиции, или в других каких-то земных учреждениях. Нет, таких учётчиков человеков во все времена находилось немало, норовящих заключить человека в клетку незримую или вполне реальную, железную… Тут-то как раз у Ильи и не выходило логической последовательности. Всё как-то обрывалось и уходило в неопределённость и невнятность.

Между тем,— думал он,— каждый человек должен быть замечаемым как бы всем человеческим сообществом что ли, которое и складывается из судеб отдельных людей. Ведь каждый человек привносит в этом мир единственный и неповторимый опыт своей личной жизни. Из таких-то опытов отдельных, всех без исключения людей, и складывается жизнь народная и человеческая. А потому опыт каждой жизни не может быть не учитываемым в общем течении человеческого бытия. Ведь с уходом каждого человека, если опыт его неповторимой жизни не берётся в расчёт, обедняется народ и все человечество… Это все было понятно и логически стройно, до того предела, когда он пытался ответить на вопрос: кто же и как должен учитывать опыт каждой человеческой жизни? И тут непременно возникали лишь лукавые земные учётчики, норовящие лишь погасить тот жар души, который он считал главным достоянием человека и который сияет над всем мирозданьем, вне зависимости от того, где пребывает человек, в какой бы, казалось, глуши он ни живёт…

Доходя до этого предела и не находя логического выхода из своих размышлений, Илья начинал сердиться на самого себя, сокрушаться над тем, что ему не удалось получить приличного образования. Ему порой казалось, что где-то есть такие образованные люди, которые уже знают ответ на этот трудный вопрос, на который каждый человек, приходящий в этот мир, должен для самого себя ответить. А он бесплодно терзается над ним лишь по своему невежеству…

Но, видимо, так устроен человек, что все основное, все главное в его жизни происходит непреднамеренно и не умышленно. Не по заранее продуманному плану, не по какой-то мысли или идее, может быть, случайно заскочившей в голову, а как бы само собой. Тут нашему изощрённому во всяких хитростях разуму остаётся только поспевать, только вовремя замечать то, что с нами в действительности происходит… Причём, обыкновенно происходит тогда, когда мы его менее всего ожидаем и менее всего к нему готовы.

Так произошло и с Мамонтом. Всё началось с непредвиденного случая. Точнее – с несчастного случая, какие по милицейским сводкам проходят, как дорожно-транспортные происшествия и каких ежедневно происходит немало. Но поражало не само по себе происшествие, а то, что произошло после него и в его результате. Может быть, после каждого такого происшествия происходят подобные же перемены в людях, но только остающиеся нами не замечаемыми.

Тот жаркий летний день выдался для Мамонта неудачным. Все складывалось не как обычно. И пассажиры редко попадались, и везти их надо было на небольшое расстояние. Да и жара, необычная для Москвы, изнуряла. И он решил, превозмогая усталость, задержаться допоздна, когда, наконец, схлынут пробки на дорогах. В ночном городе запоздавшие пассажиры попадались чаще. И только в два часа ночи он возвращался по Каширскому шоссе домой, в Орехово-Борисово. Машин на дороге было мало, и он прибавил скорость. От микрорайона Сабурово — длинный, еле заметный скат на мост через Борисовские пруды, и он, собственно говоря, дома. Слева, подсвечиваемый в ночи, величественно возвышался голубыми куполами храм Живоначальной Троицы, возведенный в честь тысячелетия Крещения Руси. А справа напротив Храма светился огнями, как крейсер, торговый центр Борисовский.

С Каширского шоссе он свернул на улицу Шипиловскую. Но на следующем светофоре все и произошло. Улицы были полупусты, светофор светился зелёным светом, и он, не сбавляя скорости, въехал на перекресток. Откуда взялась эта машина, шедшая на большой скорости по улице генерала Белова, он не заметил. Да и что было её замечать, если ему горел зеленый свет светофора. Спохватился Мамонт, когда было уже поздно. Со скрежетом и тормозным визгом он протаранил эту машину, которая, отлетев метров на десять, перевернулась. Мамонт сильно ушибся, но сознания не потерял. А потому тут же выскочил и побежал к пострадавшей машине – что там с людьми? Молодые люди – мужчина и женщина в разбитой машине, хотя и оказались сильно травмированными, но были живы. Мамонт и пытался теперь их извлечь из покорёженной машины.

Удивительным же и невероятным для Мамонта стало то, что осозналось им уж потом, позже – такой глубокой ночью оказались свидетели этого происшествия. Дело в том, что рядом, на углу улицы Шипиловской, жила его хорошая знакомая Лариса, работавшая в Торговом центре Борисовский. Близких отношений у них не было. Просто разговаривали, когда он, возвращаясь домой, заезжал в этот торговый центр. Иногда подвозил её домой. В этом же доме жил и давний знакомый Мамонта, с которым они вместе работали когда-то на стройке. И надо же было произойти такому невероятному совпадению, что его знакомые столь глубокой ночью не спали. Более того, независимо друг от друга именно в эту минуту они вышли на свои балконы покурить. И стали свидетелями происшествия. И главное они видели, что светофор в это время горел зеленым светом во все стороны, то есть был неисправен. Это и стало причиной аварии. Они, узнав машину Мамонта, тут же выскочили на улицу, вызвали скорую помощь и дорожно-транспортную службу. И засвидетельствовали о неисправности светофора.

Уже потом, позже, когда Илья отошел от травмы и несколько успокоился, он ремонтируя свою машину и анализируя случившееся, не мог поразиться тому странному и по сути невероятному и даже невозможному обстоятельству: как это его знакомые, столь глубокой ночью, независимо друг от друга, одновременно вышли на свои балконы и засвидетельствовали случившееся в его истинном виде? Ведь пострадавшие хотя и остались живы, но получили серьезные ранения. И не окажись у Ма?монта столь надёжных свидетелей, ещё не известно какими неприятностями обернулось бы для него это дорожно-транспортное происшествие.

И как ни думал Илья о случившемся, приходил к одному и тому же выводу. Выходило так, что всем этим управляла какая-то неведомая ему, высшая сила. Но какая? На этот вопрос он решительно не находил ответа. Может быть, Бог зачем-то уберег его?..

Илья Понкратов, не был человеком верующим, в то же время, не был и атеистом. Он иногда даже заходил в маленький храм на берегу Борисовских прудов, но больше – ради интереса, а не по внутренней душевной потребности. И, глядя на молящихся людей, видя с каким благоговением они входили в храм, он чувствовал здесь некую неведомую для него силу. Но никак не мог её постичь. Она как бы не достигала его души и разума, хотя он явно чувствовал её. Он не был крещённым. И вовсе не потому, что ко времени его рождения были какие-то препятствия к этому. Просто родители его, простые работяги, выросшие в атеистической среде, сами себя не помнящие, не считали крещение дитяти крайне необходимым. Да и сам он, доживши до тридцати лет, об этом как-то не задумывался. До этого несчастного случая…

Отремонтировав машину, но, всё ещё пребывая в некотором смятении после случившегося, Илья пошёл в храм. Прихожан на службе было немного. Какая-то особенная тишина, сияние икон, сладковатый запах от горящих свечей – всё успокаивало, умиротворяло, его всполошённую после пережитого душу. Илья взял в лавке свечку, сам не зная зачем, скорее потому, что так делали другие, зажёг её пред иконой, названия которой не разобрал. Между тем, шли приготовления к крещению младенца, который хныкал, то ли от непривычной обстановки, то ли сопротивляясь предстоящему таинству. Молодая мамаша в розовой косынке успокаивала его. И уже выйдя за ограду храма, Илья вдруг подумал о том, что он находится вне той таинственной и непостижимой силы, которую он явно ощущал в храме, что он как бы лишь сторонний её наблюдатель. А, собственно, почему? Он что, более чуток, более грамотен и образован, или он знает нечто такое об этой жизни, что тем, молящимся людям неведомо?.. И этим вопросом, неожиданно представшим пред ним, он был обескуражен, так как не мог ответить самому себе – в связи с чем, по какому праву, в силу каких своих достоинств и качеств он считает себя выше тех людей, совершающих в храме какое-то, ему не вполне понятное действо? Тогда у него впервые и зародилась мысль о крещении.

— Нет, это всё надо обстоятельно обдумать,— решил он. Ну, хорошо,— я легко отделался в этом происшествии. Но эти поразившие его совпадения могли быть следствием счастливого стечения обстоятельств. Ведь нет абсолютно никаких доказательств того, что всё это свершилось по велению некой высшей силы, тем более Бога… И вообще, есть ли какие убедительные доказательства бытия Божьего?

Сам, того не ведая, Илья выходил на главный вопрос, не богословский даже и вовсе не философский, а просто человеческий, который рано или поздно предстает пред каждым человеком, приходящим в этот мир. И в силу своего разумения, как мог он пытался на него ответить.

Одно его смущало. Выходило так, что если бы с ним не произошло этого несчастного случая, он бы, возможно так никогда над этим не задумался… Но почему для того, чтобы уверовать, человеку необходимо пережить какие-то испытания? Неужели для вразумления его обязательно необходимы скорби и печали, болезни, недуги и несчастья? Что это – свидетельство несовершенства человека или же знак, подаваемый ему свыше? Но в случае с ним всё было как раз иначе – он мог сделаться инвалидом, а то и погибнуть. Тут было всё как бы даже наоборот – ему не только не было послано тяжких испытаний, но все сделано для того, чтобы оградить его от них. И всё же, несмотря на это, он задумал о своем крещении.

Сдерживало же его пока то, что он намеревался креститься, в зрелом возрасте и вполне сознательно. Ему же представлялось так, что человек не помнит и не должен помнить своего крещения во младенчестве, так же как и своего рождения. То есть вера даётся человеку по праву его рождения, завещанная от предков своих. Когда же человек приходит к крещению сознательно, тут не исключен какой-то расчёт, и даже если нет такого, он может быть заподозрен. Кроме того, в таком случае перед ним, по обыденной логике, вроде бы встаёт вопрос выбора веры, ставящий его в трагическое, неразрешимое положение. На самом же деле перед человеком не встаёт эта неразрешимая дилемма, так как при этом ему предстоит не выбрать веру по какому-то произволу, но распознать и принять веру своих предков. И тогда бремя веры будет не тяжким, но радостным. Да ведь вера – это не одежка, которую можно сбросить, но можно и надеть. Вступить в веру невозможно так же, как вступают, скажем, в партию, или выходят из неё…

Бог ведь необходим человеку,— полагал он,— не для устрашения его, не для осознания им своей ничтожности, но для душевного смирения, дабы он в своей гордыне не возомнил сам себя Богом. Иначе тогда он непременно начинает переустраивать по своему разумению и произволу мир уже сотворённый… Тот безусловный и неоспоримый факт, что за всю историю переустройство человеком мира не получается и является основным доказательством бытия Божия.

— Ну, как же не получается? – спрашивал Илья самого себя, но как бы устами возможного оппонента и сам же отвечал на вопросы.— Разве не видно зримых изменений в жизни человеческой – от стрелы и копья до атомного реактора и атомной бомбы?

— Конечно, видно. Но ведь это приметы прогресса, то есть средства жизни, но не её цели. Эти зримые изменения могут озадачить, а то и поставить в тупик человека, если совершается смешение и подмена прогресса, как средства жизни и духовной сущности человека. Но они не могут быть подменяемы друг другом. А потому как ни крути, но получается так, что в своей самонадеянности и гордыне человек полагает, что он усовершенствует этот мир. На самом же деле, и это является не подлежащей сомнению очевидностью, он его только ухудшает. И что не придумывает он, вроде бы для своего блага, обязательно употребляется на его собственную погибель. В том-то и дело, что, не беря в расчёт свою духовную природу, он занят уже не только собственно прогрессом, то есть совершенствованием своего проживания на земле, но переустройством мироздания в целом по своему усмотрению. Как правило, произвольному. Но духовная сущность человека остаётся – неизменной во все времена. Те же прогрессисты, отрицающие дух человеческий и признающие лишь социальную жизнь человека, всех остальных выставляют консерваторами, якобы только мешающими нашему продвижению вперёд. Но такая подмена духа прогрессом ни на чём не основана. Прогресс есть прогресс, его благами пользуются все, и никто ныне в пещерах не живёт и в звериных шкурах, вместо современных одежд, не ходит… И дух человеческий – есть непременное условие прогресса, а вовсе не помеха ему…

— Значит мир не улучшается, а лишь ухудшается?

— Без всякого сомнения. Ведь во времена мечей и стрел человечество не доходило до такого предела, как теперь, с его прогрессом и цивилизацией, когда мир может быть уничтожен самим человеком. Какое же это улучшение мира?.. Более того, такое очевидное и несомненное ухудшение мира и возможная его конечность, является верным свидетельством о его начальности, о том, что он был сотворен. Это – одно из несомненных свидетельств Бытия Божиего.

Так, предаваясь трудным размышлением, Илья пришёл к выводу о том, что главным доказательством бытия Божьего является то, что все без исключения социальные, революционные теории по переустройству человеческого общества, на атеистических началах неизбежно приходили к псевдорелигиям и псевдоверам, их заменителям. То есть, как бы ни отвергали Бога, все равно с железной неизбежностью приходили к религиям, но уже без Бога. Даже уподобляли свои убогие теории христианству, при этом, конечно, не объясняя того, что если это нечто сходное, если по их разумению почти одно и то же, то зачем в таком случае ими надо подменять христианство… Этим доказывается, что вера неустранима из человеческой жизни, что без неё он, как существо духовное, жить не может и что без веры он неизбежно превращается в материальную скотину.

Но тогда ведь получается более чем странное положение с точки зрения обыденной логики, и никак не согласующееся с социальными революционными теориями. Вера искони свойственна человеку по самой его природе, ничем не устранима, а в кого верить, по разумению переустроителей жизни без Бога, вроде бы и не столь важно. Человек, мол, может верить во что угодно, в какую угодно произвольную идеологическую нелепость, лишь бы он не буянил, не бил посуду и вёл себя благопристойно… То есть, всё многообразие и таинство веры сводится к приличным правилам поведения. Но атеизм революционеров и террористов – это вовсе не религиозность, за которую его всегда пытаются выдать. Это скорее фанатизм, неистовость и исступлённость, следствие духовной надорванности человека, дающие вроде бы повод отрицать всё многообразие мира и тайну бытия человеческого и верить в одну, какую угодно, может быть, и вовсе случайную идею. Атеизм революционеров и переустроителей общества без Бога вовсе не являются религиозностью, но религиозностью, вывернутой наизнанку. То есть, псевдорелигиозностью…

И всё-таки до чётких и ясных ответов на терзаемые его вопросы, как ему казалось, он так и не смог добраться. И не потому, что он был непрозорлив или нелогичен в своих размышлениях. Но потому, что чётких и ясных, всех удовлетворяющих ответов на эти вопросы просто не существует. И когда он понял, что люди разделяются не по разным направлениям мысли, не по способам поиска истины, не по «исканиям», коими они зачастую прикрывают свою интеллектуальную немощь и подверженность влиянию любых поветрий, он решил идти в храм с намерением поговорить со священником о своём крещении.

В какой именно храм идти, у него как-то и мысли не возникало. Ему думалось, что – в любой. Ведь главное состояло в том, что в результате трудных раздумий он перестал сомневаться в бытии Божием. Он и предположить не мог, что на пороге храма ему встретятся препятствия не менее трудные, чем те, которыми он терзался накануне. Решил идти в большой храм Живоначальной Троицы, воздвигнутый в честь тысячелетия Крещения Руси, который находился у самого Каширского шоссе. Храм этот был к тому же и патриаршим подворьем.

К храму он пошёл берегом Борисовских прудов. С тех пор, как этот храм возведён, он в нём ещё не бывал и видел его только со стороны, проезжая на машине по Каширскому шоссе. Была золотая предосенняя пора. Молодые липки были уже подпалены желтизной. Старые развесистые берёзы подёрнуты жёлтой сединой. А тополя в аллее, сбегающей к прудам, уже сбрасывали с себя коричневые, жестяные листья. В яблоневом саду, оставшемся здесь от деревни Зябликово, отдыхали люди. Чадили мангалы. Сладковатый запах дыма и шашлыка был Илье особенно приятен. После долгих дней терзаний и беспокойства, он наконец-то обрёл в душе равновесие. Видимо, оттого, что из гнетущего состояния, в котором, он пребывал после аварии, он нашёл-таки выход. И это как-то сразу облегчило его душу. Все вокруг предстояло в каком-то ином свете. И люди, группами рассевшиеся под яблонями неподалеку от храма, отдыхающие, смеющиеся, его не только не раздражали, как ранее, а наоборот, вызывали умиротворение. Он лишь мельком поймал себя на мысли: а думают ли они о том же, о чём думает он, терзаются тем же, или как-то обходятся без всего этого? Кто знает. Ведь в душу человеческую не заглянешь. Можно судить лишь по тем внешним приметам, которые о ней свидетельствуют…

Его поразило величие и великолепие храма. Ещё идя вдоль ограды, он увидел у храма тут и там алеющие розы, развесистые березы, сохраненные строителями от прежних времён. От храма на Каширское шоссе был переброшен величественный мост с фонарями и большими буквами по бокам БСК, которые Илью сначала озадачили,— он было, усмотрел в них некий тайный смысл, но быстро их разгадал. Это была просто аббревиатура. Так Балтийская строительная компания, возводившая храм, увековечила себя…

Несмотря на воскресный день, людей у храма было немного. Попадались лишь молодые семьи, видимо, как и он, пришедшие сюда полюбоваться всем этим великолепием. Во дворе храма, у входа, он заметил несколько голубых кабин туалетов, какие встречаются по всей Москве. Даже отметил про себя, что вот-де как все здесь предусмотрено. Но подойдя ближе, был несколько удивлен и даже озадачен. Оказалось, что эти голубые кабины – не для прихожан. Здесь, в храме, на Патриаршем подворье шла торговля туалетами и сдача их в аренду, о чём свидетельствовала реклама: «Продажа и аренда мобильных туалетных кабин».

Ну да,— размышлял Илья,— теперь, по всей видимости, храм не может, как некогда, жить только на приношения прихожан. Необходимо искать другие источники средств для его поддержания, да что там – для самого существования его. И в этом он не усматривал ничего крамольного. Ведь церковь существует в том обществе, которое есть. Но почему именно туалетами ей надо торговать, да ещё здесь, в ограде такого храма, на патриаршем подворье? И не мог найти на это оправдательного ответа. Он представил, как сюда во двор храма по великолепному мосту подъезжают машины, привозя и увозя эти голубые кабины, такие же, как голубые купола храма… Нет, здесь что-то не так,— решил Илья. Ведь распродажу этого, столь специфического товара можно было устроить и в другом месте, но не здесь же, не в ограде храма, не на патриаршем же подворье…

Он припомнил недавнюю полемику в прессе о том, что православную церковь упрекали в том, что она-де торговала водкой и сигаретами, импортируемыми в Россию. Насколько это верно из газет трудно было понять. Но если даже это так, значит, власть дала квоты церкви именно на эти товары, а не на другие. То есть на те, которые противоречат проповедуемым церковью ценностям и явно компрометируют её…

Расстроенный увиденным, Илья зашёл в храм. Службы не было. Редкие прихожане с удивлением осматривали огромные своды, иконы. Слева в углу Илья заметил церковную лавку. В первую очередь он обратил внимание, конечно, на книги. Среди богословских изданий он нашёл брошюру – наставление Нила Сорского о скитском житии, и тут же её купил. Брошюра вышла уже давно, но ранее ему не попадалась.

На прилавке он заметил целые стопки каких-то книг. Это было полное собрание сочинений Лидии Чарской, писавшей ещё в позапрошлом и в начале прошлого веков. Бульварная писательница, которую называли в своё время гением пошлости. Илья удивился тому, что эта пошлость издана патриархией. Пробежал содержание томов. В глаза попалось название «Дом шалунов». Он чуть было не воскликнул от удивления, зачем этот «Дом шалунов» — в храме? Но потом стал спокойно размышлять.

Надо полагать,— думал он,— что тем самым Церковь развивает торговую сеть для вполне понятного и необходимого дохода. С другой стороны, предпринимая издание именно этих, некогда популярных, но всё-таки бульварных книг, она, видимо, как бы выходит за пределы своей ограды, так сказать в массы, становится ближе к народу. Нет, не то – оборвал он себя. Соседство этой пошлости со святоотеческими глубокими трудами может свидетельствовать только об одном: прихожанам в равной мере предлагают и то, и другое, не проводя между ними различий. Недосмотром это быть не может, следствием незнания и невежества – тоже. Да и зачем извлекать из небытия более чем вековую пошлость, если пошлостью новой переполнено всё нынешнее книгоиздательство? Может быть, это – умысел? Если так, то ему надо противостоять, иначе чего стоят верные и возвышенные проповеди священников?

Смущённым вышел Илья за ограду храма. Он взял с собой фотоаппарат, намереваясь сфотографировать храм, и только теперь вспомнил о нём. Он навел фотоаппарат на храм, и тут его ждало ещё одно открытие. Проезжая ежедневно по Каширскому шоссе, он конечно видел, что под главным куполом храма установлены четыре – во все стороны света – медных орла, двуглавых орла, повторяющих и символизирующих державный дореволюционный российский герб. Но только теперь, вблизи, он рассмотрел их подробно. Орлы эти содержали все атрибуты российского герба, за исключением того, что в лапах их не было скипетра и державы. Вместо них – лапы их были хищно растопырены и зловеще направлены на всякого, подходящего к храму… Даже не так как на пачке сигарет «Пётр 1», которые он курил, где лапы державному орлу были просто отрезаны, а вместо них развевалась какая-то ленточка…

Илья и ранее со странным, смятенным чувством наблюдал вакханалию, которая творилась с символами, находя её лукавой и опасной. Уровень его начитанности и образованности, позволял быть уверенным в том, что такой произвол с символами, вбирающими в себя концепцию народного и государственного бытия, не допустим. И если он, всё-таки происходит, иначе, как преднамеренной дестабилизацией общества это расценить невозможно. Символы ведь – не игрушка, и играть в них заказано кому бы то ни было. Особенно его поражала какая-то и вовсе мировоззренческая несваримость нынешних устроителей жизни на «демократических» началах. Развенчав советский герб, впрочем, оставив его на основных государственных учреждениях, они вернули державный герб дореволюционной России, что само по себе предполагает возврат к прежнему состоянию страны. На самом же деле произошло усечение России, что противоречило символике предлагаемого герба. То есть людям предлагается явный обман…

Увиденные же на храме орлы, издевательски лишенные символов державной власти, с хищно распростёртыми лапами и вовсе повергли Илью в какую-то растерянность. Ведь это же не могло быть какой-то малозначащей оплошностью. Это ведь рассматривалось и утверждалось на самом высоком уровне церковной иерархии. Но в таком случае получалось, о чём однозначно свидетельствовали орлы, что церковные иерархи, утверждавшие такие уродливые издевательские символы,— заодно не с народом, а с его разорителями… Он не хотел верить этому, гнал от себя эту мысль, пытался убедить себя в том, что, в конце концов хорошо, что храм всё-таки построен, что нет больше гонений на церковь, как некогда. Но увиденное не давало ему покоя, возвращалось в сознание и побуждало его к размышлению. А, может быть, думал он, притеснения православной церкви вовсе не прекратились, а только изменились их формы?.. Ведь, как известно, бес дважды в одном и том же обличье не приходит… Иначе, почему стала возможной эта явная нелепица, оскорбляющая народные и человеческие чувства?..

Растерзанным и униженным от всего увиденного, он побрёл домой. На Борисовских прудах зачем-то сфотографировал диких уток, подплывающих к самому берегу. Никогда он ещё не чувствовал себя таким обманутым и одиноким. И как ни крепился по стойкой привычке водителя, всё-таки сходил в ближайший ларёк и набрал пива, причём самого крепкого, которое и пивом-то трудно было назвать, скорее это был разбавленный какими-то помоями спирт… Пил он неделю, пока не закончились деньги, и не пришла пора подумать о заработке. Тогда, словно пробудившись, он принял холодный душ, выпил крепкого чаю и принялся за своё привычное дело – выехал на улицы столицы, которые, несмотря на их благоустроенность в последнее время, его почему-то не радовали.

Нет, он вовсе не разочаровался, своего намерения не изменил. Он просто ещё раз убедился в том, что этот мир более жесток, чем он полагал. Нужна была какая-то, хотя бы малая, передышка. И он решил съездить к родителям, в родное Ожерелье. Родительский дом, старая пятиэтажка, находился у самого леса. Через дорогу, пройдя брошенное, поросшее бурьяном поле, можно было попасть в заросли березняка, куда они и ходили обыкновенно за грибами.