Самосознание

«В европейском ласковом плену…»

Поверь, не нужно быть в Париже,
Чтоб к истине быть сердцем ближе,
И для того, чтоб созидать,
Не надо в Риме кочевать.

Яков Полонский.

По всем приметам и признакам, кажется, наступило, наконец-то, время уяснить со всей определённостью в нашем общественном сознании смысл и значение происходящего теперь в России. Уяснить не только то, что свершилось на наших глазах – очередную, теперь уже «демократическую», либеральную революцию – но в единстве и прямой взаимосвязи её с революционной трагедией начала миновавшего века, так как только в таком временном развитии открывается истинный смысл происходившего и происходящего. И уяснить не с точки зрения той или иной идеологии, как правило, лукавой, ибо она по самому свойству своему не охватывает всей полноты человеческого бытия, но с точки зрения духовной природы человека и народного самосознания, как высших и несомненных критериев в понимании вещей этого мира.

— Да неужто, до сих пор ничего подобного не предпринималось? – Может спросить недоуменный читатель. – Мы ведь, кажется, только тем и заняты, что обдумываем, осмысливаем происходящее с нами…

Безусловно, такие попытки предпринимались и предпринимаются. Слава Богу, русская земля не оскудевает талантливыми, а главное – честными, действительно образованными и бесстрашными людьми. Но в силу определённых странных обстоятельств, которые не могут быть восприняты, как серьёзные и извинительные, их размышления и выводы, основанные на глубоких познаниях, не становятся достоянием общественного сознания. Даже образованной частью общества они не усваиваются по причине разрушенности действительного информационного пространства (при всех интернетах), разрушенности литературно-художественного процесса и по сути пресечения подлинной исторической науки, а теперь уже – и разрушенности, как говорят учёные, понятийного аппарата, что является симптомом зловещим…

Но коль «осмысление» происходящего всё ещё ведётся не по вершинным достижениям исторической науки, философии и общественной мысли, то можно насобирать каких угодно «мнений» и второстепенных, мало что значащих фактов и манипулировать ими как вздумается. Точнее – в русле четко просматриваемых за этим действом намерений и сценариев…

Казалось бы, девяностолетие Октябрьской революции хороший повод для того, чтобы уяснить хотя бы в самых общих чертах многотрудную историю трагического миновавшего двадцатого века, истоки и смысл революционной катастрофы и неизбежно вытекающих из неё последующих трагедий. Ведь для этого прошло уже вроде бы достаточное время. Ушло поколение прямых участников тех событий, третье поколение людей советского периода истории уже достигло почтенного возраста. Неужто, время для осмысления происшедшего всё ещё не наступило? В таком случае – когда же оно наступит? А, может быть, оно «не наступает» преднамеренно?..

«Литературная газета», верная своей доброй традиции быть выразительницей общественного сознания, предприняла дискуссию: «Уроки Октября: взгляд из ХХ1 века», надеясь на то, что уроки революционного века «наконец-то должны быть честно осмыслены и усвоены». Но более странное положение выявила эта дискуссия: «Октябрьская революция не стала до сих пор прошлым в полном смысле этого слова. Не стала объектом отвлечённых и сугубо научных интересов. Она до сих пор связана с политическими, социальными и духовными проблемами нашей сегодняшней жизни, которые требуют своего разрешения, которые нельзя отодвинуть в сторону» (№ 45, 2007). А небольшая дискуссия на страницах той же «Литературной газеты» «о роли Сталина в отечественной истории» привела и вовсе к неутешительному выводу: «Оппоненты даже не пытаются услышать и осмыслить аргументы друг друга. Это существование в параллельных мирах, на наш взгляд,— главная болезнь постсоветской интеллигенции» (№ 3–4, 2008). Невольно подумаешь о какой-то фатальной и роковой цикличности происходящего в нашей истории и с нами.

Главным же доводом в пользу того, что объективное и честное осмысление нашей истории должно было бы уже наступить, является то, что на наших глазах совершилась новая революция, а стало быть, оперировать как ни в чём не бывало прежними аргументами, догмами и фетишами, казавшимися убедительными, мы уже не можем, да и не имеем права. Сводить же смысл революции к аспектам социальным, то есть к якобы разрешению проблем несправедливости, значит вольно или невольно загонять всякое уяснение в тупик, ибо в ходе революции никакие социальные аспекты не разрешаются. Точно ведь замечено, что революции свершаются не от недостатка, а от избытка…Они, эти проблемы, разрешаются потом, когда возбуждённый в народе хаос и психоз успокаиваются. Осмысление же духовно-мировоззренческой и психологической природы революций вообще в истории человеческой цивилизации известной со времён библейских, всё ещё остаётся проблематичным. Хотя наши великие предшественники изначально осмысливали революцию в России именно с этой точки зрения. Правда, их было не так уж много – Александр Блок, Михаил Шолохов, Михаил Булгаков…

Сторонники социальной версии революции словно не замечают того очевидного и огромной значимости факта, что для «прогрессивного» революционного преобразования России нужны были одни идеи, а для её спасения, скажем, в Великую Отечественную войну – совсем иные, выходящие из веры, истории, культуры, судьбы народа. Почему же те идеи, которыми, что уж там – мордовался народ, подавлялась его вера, самосознание и культура оказались ненужными и бесполезными в период смертельной опасности народу и стране… Ведь Советский Союз потому так легко и рухнул, что реальная жизнь страны, народа, общества, личности не соответствовала её идеологическому обеспечению марксистско-ленинской ортодоксией. Исключительно «революционные ценности» вместо народных ценностей и национальных интересов не могли, в конце концов, не привести к крушению общества, построенного на таких «ценностях». Примечательно, что либеральные демократы (как оказалось, таковыми не являвшиеся), устроившие очередную революцию в России в наше время, начали именно с «революционной перестройки», каким-то странным образом сходятся с ортодоксальными патриотами, то есть, оказались по сути заодно с ними. Поразительное, кажется, так и оставшееся неосознанным совпадение, обусловленное в конечном итоге тем, что объективной и честной истории сложнейшего советского периода так и не было написано…

У нас ведь почему-то, опять по какой-то невнятности не принято говорить о том очевидном факте, что главным итогом Великой Отечественной войны явилось то, что Россия, наконец-то во многой мере, преодолела марксистско-ленинскую идеологию, что свершились реставрационные процессы, в той степени, в какой они были возможны после революционного погрома страны, старательно от народа скрываемые, что она возродилась в великую державу в форме Советского Союза, хотя официальной идеологией и продолжала оставаться марксистско-ленинская схоластика. До поры до времени, разумеется, чтобы потом использовать это положение для нового революционного разорения России. Как в этом основном положении не согласишься с философом А. С. Панариным: «Марксистская идеология стала для Запада тем тараном, с помощью которого разрушался социокультурный базис военного противника. Ясно, что этот «запрещённый приём» мог быть использован только против страны, которую по большому цивилизационному счёту, своей не считают. Но сама эффективность данного приёма связана была с тем, что внутри страны были найдены достаточно влиятельные и активные силы, которые и сами не считали её «вполне своей», связывая своё незримое отечество с Западом.

…Однако, несмотря ни на что, культурная мощь российской цивилизации оказалась достаточной для того, чтобы постепенно осуществилась интеграция нового режима или, по меньшей мере, его симбиоз с российской цивилизационной традицией. Потери деформации культурного и нравственного порядка были непомерно велики, но всё же новая Россия, вопреки всему состоялась. Вторая мировая война, ставшая Отечественной, означала собой событие, противоположное февральско-октябрьскому перевороту 1917 года». («На перепутье (новые вехи)», М., «Логос», 1999).

В связи с тем, что наша революционная история «не поддаётся» объяснению, а значит «не поддаётся» осмыслению и вообще наша жизнь, что уже само по себе странно, попытаюсь ответить на вопрос о том, почему это происходит. На конкретном примере, как мне представляется, чрезвычайно характерном.

Владимир Личутин в своих тезисах «Бунин и мы» на Кожиновских чтениях (Армавир, 2006) вскользь, как само собой разумеющееся называет Ленина «новым Навуходоносором» и отмечает, что «смешно смеяться над больным». Что касается последнего, то это и вовсе какие-то псевдосмирение и псевдокротость, так как мы говорим не о пациенте из палаты номер шесть, а человеке, великую самобытную страну превратившем в больничную палату… А вот обращение к ветхозаветному образу примечательно. Давно бы нам уже пора для постижения своей действительности, почаще заглядывать в ветхозаветные книги, как впрочем, это и делали наши великие предшественники.

Почему всё-таки Ленин сравнивается с Навуходоносором? Надо полагать, по аналогии с библейским сюжетом из «Книги пророка Даниила». Ведь революции и перевороты всех времён имеют одинаковую природу, что оспорить трудно, восходящую, можно сказать, к сюжету, архетипу этой ветхозаветной книги. Но даёт ли основание эта книга называть Ленина Навуходоносором, перенося библейский сюжет на нашу российскую действительность, на крушение России в начале двадцатого века? Абсолютно никакого. Более того, в книге рассказывается о прямо противоположном.

Царю Вавилонскому Навуходоносору, создавшему царство и сделавшего золотого истукана, снились сны. И хотя значение снов никому не было дано открыть, кроме богов, которых обитание не с плотию, значение сна, тем не менее, толкует царю Даниил, из сынов иудейских. Толкование это сводится к тому, что как и отец Навуходоносора, так и он сам верят в неправильного бога – в золотого истукана, а не в царя небесного, а значит, их царство должно быть разрушено и они убиты. Так и свершается: «И ты славил богов серебреных и золотых, медных и железных и каменных, которые ни видят, ни слышат, ни разумеют; а Бога, в руке которого дыхание твое и Которого все пути твои, ты не прославил. За это и послана от него кисть руки, и начертано это писание. И вот это что начертано: мене, мене, текел упарсии. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему. Текел – ты взвешен на весах и найден очень лёгким. Перес – разделено царство твое и отдано Мидянам и Персам. Тогда по повелению Валтасара, облекли Даниила в багряницу и возложили золотую цепь на шею его. И провозгласили его третьим властелином в царстве. В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит».

Спрашивается,— чем этот архетип, этот библейский сюжет отличается от того, по которому была разрушена Россия с помощью марксизма и провокационной по сути «теории» классовой борьбы, вносящей смуту в общество? Разве только тем, что там в качестве аргумента выдвигается истинный, живой бог, а здесь – «правильная» теория, идеология… Но разве Ленин, возглавивший разрушение государства, выступал в качестве Навуходоносора? Нет! Его скорее следует уподоблять Даниилу. Ведь Ленин поступает точно так же, как и Даниил – с помощью хитроумных толкований захватывает власть, становясь «третьим властелином в царстве» и убивает царя. Но вовсе не как Навуходоносор, верящий в своего золотого истукана.

Но почему, по Владимиру Личутину, картина представляется обратной, перевёрнутой? Не знаю. Кроме Бунина, обозлённого на весь белый свет, надо читать Ветхий Завет, господа патриоты!.. Но коль мыслительная картина понимается прямо противоположно её сути, какое же возможно восстановление царства, то есть государства, какое же может быть благополучие в нашем обществе…

Говорят, что на месте убийства последнего русского царя и его семьи в Ипатьевском доме в Екатеринбурге была всё-таки начертана эта сакраментальная библейская фраза. Рукой какого Валтасара она была там начертана? Значит тот, кто совершал это преступление, знал весь библейский смысл происходящего. Более того, был уверен, что именно по библейскому сюжету всё и свершается, а идеология – это так, только средство, приманка для достижения зловещего замысла разрушения царства.

В такого рода мыслительных делах мелочей ведь не бывает. У нас же и основные положения всё ещё остаются искажёнными. Кажется, что только историк И. Я. Фроянов обратил внимание на символический факт, на «совпадение» в названиях — Ипатьевского монастыря, откуда началось восхождение династии Романовых и Ипатьевского дома, где был убит последний русский царь: «Ипатьевский монастырь и Ипатьевский дом символизировали, по всему вероятию, начало и конец власти Романовых».

Но главное состоит в том, что нам дозволяется толковать свою трагическую революционную историю лишь с точки зрения социальной – якобы установления справедливости, равенства, невозможного по самой природе человеческой, то есть разбирая не первопричины, а лишь их следствия, подробности последующих событий, из которых можно составить какую угодно идеологическую концепцию, внешне правдоподобную, но неверную в своём мыслительном основании…

Итак, выясняется, что время для осмысления Октябрьской революции, революционного миновавшего века, а значит и нынешнего периода истории всё ещё не наступило. Хотя более десяти лет назад выдающийся историк Игорь Яковлевич Фроянов писал, что для этого время уже пришло: «Восьмидесятилетие Великого Октября – время достаточное, чтобы уразуметь его роль и значение в русской истории. Но степень познания Октября была бы иной не случись в России то, свидетелями чего мы ныне являемся». («Октябрь семнадцатого», издательство Санкт-Петербургского университета, 1997).

Вадим Валерьянович Кожинов отмечал трудность постижения этой эпохи: «Ещё крайне труден или вообще немыслимым взгляд на революцию из беспристрастного будущего» («Правда «Чёрной сотни». М., «Алгоритм»-«Эксмо», 2006). Тем не менее, один из первых историков и литераторов предпринял глубокий анализ революции и гражданской войны, природу и соотношение противоборствовавших сил, свободной от идеологических влияний в работе «Революция: современный взгляд» («Судьба России: вчера, сегодня, завтра», М., Военное издательство, 1997). Можно уверенно сказать, что теперь без доводов В. Кожинова невозможен честный разговор о революции и Гражданской войне, о соотношении «белых» и «красных», о характере и сути противоборства.

Наконец, по итогам нашей «демократической» революции выходил сборник «На перепутье (новые вехи)» М., «Логос», 1999) с обстоятельным анализом мировоззренческих причин происшедшего. И вдруг опять – наша история всё ещё «не поддаётся» осмыслению. Такой парадоксальный итог дискуссии об уроках Октября обусловлен вовсе не близостью или отдалённостью рассматриваемых событий, а чем-то совсем иным. Скорее тем, что в нашем обществе старательно и незримо поддерживаются все те же радикал-революционные идеи, на которых цивилизованного жития быть не может. По сути, незримо поддерживается раскол общества, состояние гражданской войны. Разумеется, теперь уже в иных формах и мотивациях. И что особенно трагично, как уже отмечено – как со стороны «либералов», так и со стороны «патриотов». Мы ведь не сами по себе события рассматриваем, не подробности происходившего коллекционируем, в которых можно потопить всё что угодно, но – те мыслительные понятия и положения, которые эти события неизбежно вызывают.

Одной из основных несообразносте6й является то, что происшедшее в России представляется, во всяком случае для её граждан, в отрыве от общемировых процессов, от того натиска мировой либеральной волны западнического толка, принявшей формы американизации… Дело представляется так, что, наконец-то произошло «освобождение» России от коммунистической идеологии, при этом странным образом «забывается», что эту сектантскую идеологию выработала в себе всё-таки европейская цивилизация. По такой логике – Запад – без всякого «греха», «грешна» лишь Россия, испытавшая на себе этот эксперимент.

На самом деле происходящее в мире имело иной смысл. Не только России требовалась «перестройка», но не в меньшей мере она требовалась западной потребительской, растратной цивилизации. Но в результате происшедшей в России новой революции сложилось то, что сложилось. И тут внешний фактор для её свершения безусловно преобладал: «На Западе возник новый соблазн. Вместо дорогостоящего и трудного дела цивилизационной перестройки преобразования принципов жизнестроения и ценностных приоритетов продлить существование своего экологически безответственного потребительского общества за счёт ресурсов незащищённой России и оставленного ею постсоветского пространства. Поражение России роковым образом задержало процесс назревшей цивилизационной перестройки на Западе и ознаменовалось очевидным регрессом и архаизацией поведения этой цивилизации во всех сферах…» (А. С. Панарин).

Иными словами, мне и моим современникам предлагается жить в обществе и во времени, которые «не поддаются» осмыслению… Предложение, конечно, более чем странное, так как оно ничего иного не означает кроме как то, что нам предлагается жить подверженными любым случайным и вовсе произвольным идеологическим и мировоззренческим влиянием и насилием… Собственно говоря как ответ на столь бесцеремонное вмешательство в мою жизнь и жизнь моих современников я и пишу эти посильные размышления.

Увы, такое странное и неестественное положение не является исключительно порождением нашего невнятного времени. Оно имеет уже давнюю историю, коснуться которой, совершенно необходимо. Как известно, верным признаком глубины и объективности осмысления происходящего, признаком, так сказать, положительного миропонимания является способность к предвидениям. И наоборот система воззрений, не только не приводящая к ожидаемым, декларируемым результатам, но прямо противоположным и «неожиданным» для самих их исповедников вряд ли может считаться положительной и глубокой, ибо она, как правило, учитывает лишь социальную природу человека, игнорируя его духовную природу.

Но что же это за тип мышления, который, нас по сути обезоруживает, лишает самодостаточности, в конечном счёте провоцирует смуты и катастрофы в обществе и стране? Не говорю, что таких представлений не должно быть, и они подлежат «искоренению». Нет, конечно. Для полноты мыслительной картины в обществе и для уравновешивания разных векторов мысли они совершенно необходимы. Но в том-то и дело, что они издавна и «традиционно» выдаются как заглавные, основные и чуть ли не национальные, вытесняя и подавляя все другие и главное – народные представления. Чтобы было ясно, о чём идёт речь, сошлюсь на два примера, на умозаключения философов разных эпох, но совершенно однотипные и приводящие к одним и тем же «неожидаемым» результатам.

В письме к А. Пушкину от 7 июля 1831 года П. Чаадаев писал со всей категоричностью, самонадеянностью и уверенностью в том, что именно так всё и будет: «Отныне будут лишь случайные войны, несколько бессмысленных и смешных войн, чтобы отбить окончательно у людей охоту к разрушениям и убийствам». Теперь, зная какие «не смешные» войны пережило человечество с тех пор, невольно удивляешься наивности философа и задаёшься вопросом: а что же это за такая система воззрений, считавшая себя «прогрессистской» и непременно «западнической», которая привела к столь опрометчивому осмыслению действительности? И соглашаешься с В. Розановым, что «в Чаадаеве хорошо только остроумие… Прочее я думаю – невыносимый вздор».

Но, ведь, несмотря ни на что, эта «традиция» осмысления происходящего продолжилась и в дальнейшем, и продолжается до сего дня.

В. Соловьёв в статье «Первый шаг к положительной эстетике», опубликованной в первом номере «Вестника Европы» за 1894 год, высказал и «обосновал» абсолютно схожую мысль: «При таких огромных вооружениях и при таком чрезвычайном обострении национального соперничества и вражды – такая небывалая нерешительность начать войну! Всякий невольно чувствует и понимает, что при нынешней всесторонней связанности между различными частями человечества невозможно будет локализовать вооружённого столкновения и его небывалая громадность сил по численности войск и смертоносности вооружений представит войну во всём её, ещё никогда прежде не виданном, ужасе и сделает нравственно и материально невозможным её повторение. Значит, одно из двух: или, несмотря на весь милитаризм, война всё-таки не начнётся, или же если начнётся, то будет последнею.. Милитаризм съест войну. Вооружённые политические усобицы между нациями неизбежно прекратятся, как прекратились постоянные усобицы их между отдельными внутри стран областями и городами» («Литературная критика», М., «Современник», 1990).

Представление, тоже считавшееся «прогрессистским» и «передовым». Но пройдёт каких-то десять лет и начнётся русско-японская война, а ещё через десять лет разразится Первая мировая война, которая унесёт миллионы человеческих жизней… Значит, это некий тип сознания, не прозревающий истинной сути происходящего, а стало быть не способный к предвидению в принципе. Справедливо писал Вадим Кожинов о том, что «прогрессисты», порабощённые своим мифом, заведомо не могли прозреть реальный ход событий». Видимо, в самой системе таких воззрений был некий «изъян», не позволяющий ей делать этого. И такой основной «изъян» в философии В. Соловьёва без труда обнаруживается. Это – прежде всего, отречение от самосознания народа в угоду неким отвлечённым идеям, которое проистекало, как совершенно очевидно из странного убеждения в том, что национальность в человеке есть «сила, дифференцирующая и разделяющая», то есть препятствующая нашему продвижению по пути прогресса, мешающая его совершенствованию. А потому каким-то образом она должна быть изъята: «Нравственный долг требует от народа прежде всего, чтобы он отрёкся от этого национального эгоизма, преодолел свою природную ограниченность, вышел из своего обособления». Таким образом, совершенствование человека предполагалось не через его самопознание, а минуя его, отрицая его в принципе, наикратчайшим, наипростейшим путём… И пройдёт немало времени, прежде чем осознается, что этот «наикратчайший» путь оказывается наиболее длинным и тернистым. Ведь отказ от самого себя есть отказ от участия в мировом бытии…

Отрицание же народного самосознания, а значит и самопознания неизбежно приводило к искажению эстетики, художественного творчества вообще, то есть выражения души человеческой. «Положительность» эстетики увидена там, где ей грозила главная опасность – в игнорировании её самодостаточности и относительной самостоятельности: «Художественная деятельность не имеет в себе самой какого-то особого высшего предмета, а лишь по-своему, своими средствами служит общей жизненной цели человечества – вот первый шаг к истинной положительной эстетике». Вне всякого сомнения, что именно в таком «философском» посыле таился поворот к позитивизму, вульгарному социологизму, соцреализму и прочим «измам», которые будут пытать дух человеческий и терзать культуру в трагическом двадцатом веке. Ведь увидеть в художественном творчестве, литературе всего лишь силу служебную, значит отказываться от них как таковых. То есть отказаться от проявления и выражения души человеческой. Причины таких убеждений очевидны. Это был великий соблазн ума, видимо, свойственный тому времени вообще…

Ведь это к тому же чисто марксистское положение, отмеченное в «Манифесте коммунистической партии», состоящее в том, что все литературы когда-то сольются в единую мировую литературу. То есть предполагалась некая унифицированность мышления людей. Таким образом самобытность однозначно приносилась в жертву всемирности. Не равновесие и не равнозначность их, а господство всемирности, как якобы более драгоценной, чем самобытность. В этом и состоял соблазн, теперь уже проверенный трагическим опытом…

Но были ли тогда и в последующем иные представления, не столь наивные, способные предвосхитить реальный ход истории? Такие представления были. Но они объявлялись «передовой» интеллигенцией как «реакционные» и им объявлялась в буквальном смысле слова остервенелая война. В связи с этим вспоминается поистине уникальный, скажу так, «документ» — докладная записка министра внутренних дел России Петра Николаевича Дурново, поданная им в феврале 1914 года Николаю П, который убеждал царя любой ценой предотвратить войну, иначе «Россия будет ввергнута в беспросветную анархию». П. Н. Дурново был приговорён левыми террористами к смерти…

Мне же остаётся лишь обратить внимание на то, что это было проявление борьбы не за пресловутые «чаяния народа», народа, который, кстати говоря, никого не просил о себе «заботиться». Это была борьба и не за социальную справедливость, а за тотальное право исповедовать лишь своё миропонимание, подавляя и уничтожая все другие представления, которые были, как теперь очевидно, более жизненными, а значит, более прогрессивными. Так складывалась в России история «общественной» и «философской» мысли, слишком уж пахнущая кровью. А то, какими методами и способами она складывалась, мы обязаны помнить, ибо от этого зависят все последующие трагические события в России.

Эта недобрая «традиция» утверждения общественной и философской мысли стойко сохраняется и в дальнейшем, вплоть до нашего времени. Разумеется, теперь уже в иных формах. Стоит лишь удивляться тому, что в 1990 году (!), когда над нами уже навис молох новой, «демократической» революции, патриотическое издательство «Современник» издало том «Литературной критики» именно В. Соловьёва. «Литературной критики», отрицающей эстетику, а значит и искажающей природу литературы. Ну, конечно же, под знаком и вроде бы добрым намерением утверждения «правильной эстетики». «Литературной критики», являющейся скорее теорией социальных потрясений, нежели собственно литературной критикой.

На такие упрёки всегда готовы одинаковые, дежурные возражения: но ведь надо, чтобы в обществе были представлены все направления мысли… Но в том-то и дело, что издавалась и навязывалась общественному сознанию почти исключительно социальная критика, причём, как заглавная и магистральная. А так называемая эстетическая критика оставалась читателям по сути неведомой. Ни о каком равноправии направлений мысли не могло быть и речи.

Соотношение же разных направлений мысли в обществе было и остаётся не таким простым. Во всяком случае, волюнтаристская узурпация какого-то из них в целях сиюминутных неизбежно влечёт за собой общее расстройство общества. А потому, оно не должно быть нарушаемо ни под каким предлогом. И уж тем более, под таким неопределённым и эфемерным, что теперь — «время такое». О диалектической же взаимосвязи этих направлений, об их неотъемлемости друг от друга можно сказать словами Василия Розанова, высказанных с какой-то, как мне кажется, даже растерянностью. Эта мысль Василия Розанова предстаёт пред нами и теперь во всей своей трагичности и неизменности: «Неужели это правда, что разница между радикализмом и консерватизмом есть разница между узким и широким полем зрения, между «близорукостью» и «дальнозоркостью». Если так, то ведь, значит, мы победим? Между тем никакой на это надежды…».

И вот вроде бы настало время подвести хотя бы некоторые предварительные итоги происшедшего в России на наших глазах. Итоги, разумеется, мировоззренческие. С фактами, как прямыми следствиями тех или иных мировоззренческих положений, пусть разбираются историки. Настало вроде бы время задаться вопросами: Почему столь легко оказались разрушенными государство, общество, культура – по сути историческая Россия, только-только, ценой неимоверных жертв, выходящая из катаклизмов двадцатого века? О какие смысловые «кочки» и почему мы опять споткнулись? Почему мы снова оказались в том же положении, о чём в своё время писал Василий Розанов в «Опавших листьях»: «Зашли не в тот переулок» и никакого «дома не нашли», «Вертайся назад», «в гости не попали». Подтверждением же того, что мы опять зашли не в тот переулок и в гости не попали и надо «вертаться назад» является то, что пацифистская риторика на всех уровнях вдруг сменилась патриотической, как и всегда было в период действительной опасности.

Да, конечно, как в своё время Россия подверглась коммунистической идеологической агрессии, так и сегодня она переживает «натиск мировой либеральной волны». Но почему пред этим новым идеологическим натиском мы оказались столь беззащитны и уязвимы? На это можно ответить разве что словами А. С. Панарина: «К сожалению, среди нашего городского интеллигентского авангарда не нашлось достаточного количества национально мыслящих людей, не стесняющихся отечественной культурной традиции».

И тут мне не избежать некоторой ревизии воззрений поколения писателей и мыслителей, родившихся накануне Великой Отечественной войны, которое к началу «демократической» революции в России было определяющим, а значит и ответственным за всё, происходящее в обществе и стране. При этом я не беру во внимание «либеральную» прозападническую интеллигенцию, а то и откровенно диссидентствующую часть нашего интеллектуального сообщества. Оно во все времена едино, в своём традиционном амплуа. Осталось таковым и на этот раз. Оно в равной мере боролось как с Россией «самодержавной», так и «советской», ибо быть в оппозиции к любой власти – его призвание и миссия, и своеобразная необходимость для общества в целом. Ведь так оно способствовало общественному контролю над властью.

Меня интересует в первую очередь патриотическая часть нашей интеллигенции, во всяком случае, считавшейся таковой. Действительно ли она была патриотической не по декларациям, а по метафизической сути своих воззрений? Если да, то вырабатывала ли она в обществе такие представления и убеждения, которые защитили бы народ от новой революционной катастрофы и уберегли бы людей от новых несчастий, вновь развязанного в обществе беззакония? К сожалению, эту свою миссию патриотически настроенная интеллигенция не выполнила и не выполняет, так как сама оказалась подверженной тем же либеральным воззрениям, но в скрытой форме, что придаёт ситуации некоторую пикантность. Сама же формальная принадлежность к патриотическому направлению мысли как бы автоматически освобождала от подведения итогов случившегося, осознания меры своей ответственности за него. Говорю о значительной, подавляющей части именно литераторов, так как философы свою миссию всё-таки выполнили, о чём свидетельствует помянутый уже сборник «На перепутье».

И мы видим, как патриотическая писательская интеллигенция занялась не осмыслением происшедшего и не подведением итогов: ну как же, они ведь патриоты по определению, всегда были против безобразий в обществе, а потому за случившееся вроде бы и не ответственны. Виноват кто угодно, но только не они. А потому вместо уяснения случившегося и трудных дум над тем, как теперь продолжить литературную традицию в условиях, когда литература вытеснена из общественного сознания, пишут воспоминания о том, как самоотверженно боролись они за патриотизм в советское время. К примеру, в бесконечных книгах Станислава Куняева. Ну, во-первых, не такой уж самоотверженной была эта борьба. Во-вторых, слишком уж печальны результаты этой борьбы, когда о литературе как таковой, говорить, по сути, не приходится. В-третьих, новому поколению литераторов перипетии этой борьбы не понятны в принципе, а значит, никакого позитивного воздействия на них произвести не могут. Более того, если мы уцелеем как страна, и будет продолжена русская литературная традиция, что вовсе пока не очевидно, новое поколение литераторов начнёт разбираться в истинной картине литературно-художественного процесса советской поры, естественно, не полагаясь всецело на декларации и заверения самих его участников.

На этом фоне если и не кающийся, то горько размышляющий о случившемся, а главное – и своём участии в нём, «либерал» Андрей Синявский выглядит намного честнее и благороднее: «Когда мне предложили рассказать о роли интеллигенции в перестройке, я, естественно, начал обдумывать последние десять лет и вдруг обнаружил, что это были, в сущности, самые горькие годы моей жизни. Ибо ничто не бывает горше несбывшихся надежд, а также утраченных иллюзий…» («Независимая газета», 16 марта 1995). А ведь у него куда как больше было оснований ненавидеть советскую систему, наконец, радоваться её падению, чем у патриотов, в ней состоявшихся, получавших от неё премии и без неё оказавшихся несостоятельными, что уже абсолютно очевидно…

Как ни в чём не бывало, словно ничего с нами не произошло, всё ещё бахвалиться тем, как они самоотверженно противостояли ненавистной советской системе, «красной идее», причём, семнадцать лет спустя после новой, «демократической» революции, когда народ снова брошен в нищету и деградацию, может быть, ещё более трудно поправимые, чем после революционного краха России начала миновавшего века, на развалинах страны и культуры, и при этом, пытаясь представить свою позицию благородной, признаком доблести и гражданского мужества – это верх безответственности, граничащей с неадекватной реакцией на происходящее. Это можно делать лишь при условии, если с простодушной наивностью уверовать в то, что действительная свобода обретается указами, наспех и демонстративно подписываемыми. Но расставание с ненавистной идеологией так не происходит. Так подпадают лишь под новую зависимость, но уже в новом обличье. Неужто, об этом не ведали писатели, знатоки природы человеческой?

К сожалению, такое представление является теперь почти повсеместным. Владимир Ермаков, своей публикацией «Синдром Фирса» («Литературная газета», № 8, 2008) вызвавший дискуссию, со всей либеральной прямотой обвиняющий даже «национальный менталитет» народа, между тем пишет: «Нас не учили индивидуальной свободе и личному достоинству. Наоборот». Видимо, автор не осознаёт, что прежде чем обвинять народ в пороках, не грех бы заглянуть в свою собственную душу. Ведь он всерьёз полагает, что личной свободе «учат». Но учат грамоте, приобщают к культуре, личная же свобода завоёвывается каждым человеком самостоятельно, и вне зависимости от той политической системы, в которую ему довелось жить. Человек, требующий, чтобы его «учили» свободе, демонстрирует синдром вовсе даже не добродушного Фирса, а лакея Раневской Яшки из «Вишнёвого сада» же А. П. Чехова… А значит, никакого повода для дискуссии и не было, ибо перед нами – не «выдавливание раба» из себя, а признание своего лакейства, с некоторым даже бравированием и любованием им, об этом, конечно, не ведая…