Самосознание

Поиски подковы

Об одном образе Осипа Мандельштама

Не жди последнего ответа,
Его в сей жизни не найти.

Александр Блок

Большинство людей уверены в том, что существуют некие объективные, устойчивые и неизменные законы бытия, по которым и свершается всё сущее на земле. Человеку же остаётся только распознать эти законы, а то и просто угадать их, чтобы в согласии с ними обустроить свою жизнь, с их помощью, как некой готовой отмычки, постичь тайну человеческой жизни. При этом тайна человеческой жизни представляется вполне достижимой. Печальный же опыт «достижения» этой тайны ни о чём не говорит. Никакая логика, опыт и даже никакой прагматизм тут не берутся в расчёт, так как такое постижение тайны человеческого бытия находится на уровне убеждений и верований.

В планетарном масштабе, в космическом значении такие законы, может быть, и есть. Что же касается земного пребывания человека, как существа духовного и социального единовременно, то живёт он обыкновенно не по каким-то неведомым законам, а по тому образу мира, который он принимает в своё сознание и душу. То есть, если и живет по неким законам, то не иначе, как самим над собой признаваемыми, как правило, этого в полной мере не осознавая. Извечная же тяга человека к какому-то готовому идеологическому установлению, фетишу, вполне понятна и является проявлением его духовной слабости и несовершенства, столь точно выраженной Ф. Достоевским в «Братьях Карамазовых»: «Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается».

При этом, я менее всего имею в виду прямые декларации и заверения человека в своей свободе или приверженности тем или иным «ценностям». Так устроено наше бытие, что чем больше человек твердит о своей свободе и независимости, тем более это является верным признаком его несвободы и зависимости, ибо точно сказано: «Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничный деспотизм» (Ф. Достоевский). Ведь консервативное по своей сути мышление, то есть всецело приверженное каким-то догмам (не столь важно, каким именно, хоть коммунистическим, хоть демократическим), а значит, перекрывающее пути всякого развития, обычно выдаётся за прогрессивное и передовое…

Здесь надо попутно сказать об одном из основных заблуждений, в котором всё ещё пребывает наше общественное сознание, согласно которому всякий радикализм и революционность, то есть всякая ломка социальных и духовных форм жизни и нарушение преемственности и традиции всё ещё почитаются безусловно передовыми и прогрессивными, как якобы единственно способствующими прогрессу. После того, как такое представление взорвало изнутри самодержавную Россию, а потом и — уникальный советский уклад жизни, построенный на каких угодно мировоззренческих основах, только не на народных, то есть, оказавшемся мировоззренчески и идеологически абсолютно не обеспеченным и беззащитным; после того как оно развратило демократию, которая, конечно же, демократией не оказалась,— уже только эти факты должны были побудить нас к пересмотру основных идеологических фетишей, в том числе и революционности.

На самом же деле радикализм и революционность являются самым настоящим консерватизмом, интеллектуальным и духовным срывом, тормозящими наше продвижение по пути истинного прогресса и в конечном итоге, не благодаря им, а несмотря на них, происходили позитивные перемены. В этом, казалось, уже должен был убедить людей миновавший жестокий двадцатый век с двумя революционными ломками России, в значительной степени рукотворными, не выходящими ни из народного самосознания, ни из народного уклада жизни.

Впрочем, я высказываю давнюю истину применительно к нашему времени: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими» (Евангелие от Матфея, 7,13). Её можно подтвердить и известными Пушкинскими словами из «Капитанской дочки»: «Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений».

А потому у нас нет теперь большей заботы, как заняться сознанием человека и самосознанием народа. Не теми или иными социальными положениями, хотя и они важны в понимании происходящего, которые являются производными от сознания, его следствиями, но именно мыслью человека и — его духовной природой. То есть заняться первопричиной, а не следствием. Иначе без такого подхода нам никогда не объяснить ни своей истории, ни своей нынешней жизни, никогда не осознать себя в этом мире, так как всегда есть возможность истинный смысл происходящего потопить во внешних подробностях жизни, второстепенных и случайных, из которых можно выстроить какую угодно концепцию. Тем более, что в российском обществе уже давно господствует недобрая «традиция», вовсе не являющаяся его природным свойством, но следствием известных обстоятельств, когда всё самое сокровенное – духовное и мыслительное не почитается главным, определяющим наши пути, а чем-то второстепенным, потребным разве что для досуга и развлечения…

На примере одного художественного образа я и пытаюсь представить два противоположных миропонимания, миропредставления. Не на выбор по вкусу, так как сознание человеческое всё-таки – не ярмарка. При этом я строго придерживаюсь художественных текстов, ничего не привнося и не домысливая в их объяснении, дабы не быть упрекаемым в том, что тем самым выражаю какие-то свои мировоззренческие пристрастия, отступая от объективности.

Итак,— два понимания одного и того же образа не на выбор, а с думой о том, как уклоняется мысль от правосознания: одно в согласии с народным строем души и – искажённое в силу определенных мыслительных допущений.

Рассматриваемым же художественным образом является – подкова. А поводом для размышления об этом, вроде бы архаичном образе, послужило стихотворение Осипа Мандельштама «Нашедший подкову», написанное в 1923 году, но так и оставшееся, как и многое в нашей литературе, необъяснённым, но почему-то всплывшее теперь из прошлого, напрямую соотнесясь с нашим нынешним временем. Во всяком случае среди исследователей бытует мнение, что это стихотворение поэта не получило должной интерпретации.

Удивляет в этом стихотворении бескомпромиссная определенность, не допускающая никаких сомнений, и даже совершенная форма в названии стихотворении – «нашедший», но не «ищущий». Главное же состоит в том, что найти подкову по народному представлению, означает – к счастью. Совсем иное значение оно имеет в данном стихотворении О. Мандельштама и вообще в его поэтическом мире. Собственно говоря, как его представление не совпадает с народным, почему противопоставлено ему и является предметом моих размышлений. Так что речь – не о поиске подковы в прямом и утилитарном значении, но о поиске объяснения вещей этого мира, так как жить в согласии с собой, можно только в объяснённом мире.

Тут совершенно необходима оговорка, так как приходится постоянно слышать о том, что О. Мандельшам – поэт-де знаковый, культовый. Но в каком смысле? Оказывается, во многой мере, как поэт идеологический и не более того. Именно по этой причине он остаётся неприкасаемым. Но если его идеологизированность по преимуществу «красная» и «октябрьская», как писал Георгий Иванов, «блеск его «ледяной Эллады» был определенно красным в первично октябрьском духе», а его «политические стихи», как и всякие политические стихи утратили значение, казалось, что уж теперь-то держаться за эти догмы, когда жизнь в России вновь подверглась революционному разорению?.. Причём, если вначале это было совершено жестоким насаждением «красного» и «октябрьского», то теперь, в наши дни, прямо противоположным путём – их «разоблачением». Но идеологизированность поэта была в первую очередь всё-таки не вполне «красной» и «октябрьской». Приверженность к этим идеологемам была уже только следствием его духовно-мировоззренческих воззрений и верований.

Есть в нашей литературе имена, о которых не принято говорить с точки зрения собственно литературной и духовной, с той точки зрения, с которой только и может быть понят художник. То есть, принята некая условность, корпоративный уговор, которым можно только покорно следовать и ни в коем разе не подвергать их сомнению. Но в таком случае, какова задача человека пытливого – распознать эти условности, подстроиться под них и поживать себе, работая «в литературе» или пойти трудным путём выявления истины, наперекор всем установлениям?.. Как понятно, о таких именах можно говорить лишь восторженно, ни в коем разе не касаясь собственно литературных текстов, что может разрушить принятое установление.

К примеру, попробуйте сказать, что А. Солженицын вовсе и не писатель, а неутомимый и целеустремленный труженик на поприще идеологическом. Вы тут же рискуете попасть в число консерваторов и ретроградов. И не дай вам Бог потребовать указать страницы его бесконечных писаний, над которыми можно было бы облиться слезами. Безусловно к таким именам в нашей литературе, во многой мере, относится и Осип Мандельштам.

Конкретный же образ – подкова не даст растечься мыслью по древу, уклониться в другие темы, то есть позволит вести разговор предельно определённый. Так как слово истинного поэта всегда многомерно и не переложимо на язык обыденной логики, из него можно вывести практически любую, внешне убедительную мировоззренческую концепцию. Кроме того, таковы нравы в нашей литературе, что в случае нелицеприятной критики или основательного, но не желаемого разбора произведения, критик тут же упрекается в «вырывании из контекста» отдельных мыслей, нарушая-де целостность поэтического мира. То есть, лишается своего призвания и предназначения объективно объяснять произведение. Это стало прямо-таки нормой в нашей литературе ещё со времён революционных демократов. А потому в целях эмпирических я избираю и выделяю в поэтическом мире О. Мандельштама только один образ, к которому он почему-то особенно пристрастен – подкову. Через этот образ и пытаюсь представить особенности мировоззрения поэта.

Стихотворение «Нашедший подкову» является характерным в поэтическом мире О. Мандельштама в том смысле, что в нём сошлись основные, наиболее дорогие для него мировоззренческие представления, как говорили литературоведы, в нём проявилось «ощущение кризисного состояния мира», когда «всё трещит и качается».

Принято считать, что в этом стихотворении первичные стихии – земля, воздух, вода –(лес, море, конь) смешиваются в единую стихию, обнимая всё живое, то есть здесь якобы представляется некое универсальное, безумно оригинальное миропонимание. Мы же остановимся на том, что имеет отношение к подкове:

Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла.
Конь лежит в пыли и храпит в мыле,
Но крутой поворот его шеи
Ещё сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами –
Когда их было не четыре,
А по числу камней дороги,
Обновляемых в четыре смены,
По числу отталкиваний от земли пышущего жаром иноходца.
Так,
Нашедший подкову
Сдувает с неё пыль
И растирает её шерстью, пока она не заблестит.
Тогда
Он вещает её на пороге,
Чтобы она отдохнула,
И больше уж ей не придётся высекать искры из кремня.
Человеческие губы, которым больше нечего сказать,
Сохраняют форму последнего сказанного слова,
И в руке остаётся ощущение тяжести,
Хотя кувшин наполовину расплескался пока его несли домой.

Справедливо писала С. С. Осокина в статье «Концепция культуры О. Шпенглера как философский контекст творчества Мандельштама 1920-х годов», что в стихотворении «Нашедший подкову», «пронизывающий всё живое порыв сменяется остановкой движения», нарушается ход времени, что здесь Мандельштам «высказывает мысль о том, что культура теряет свою сущность… подлинное прошлое уже «не звучит» в настоящем. Культура, утрачивающая связь с живым временем, обессмысливается, превращается в «приличие», что вторжение хаотических сил отнимает у человека ощущение смысла исторического процесса». Характеристика миропонимания Мандельштама точная, но вместе с тем, ведь и убийственная. Во всяком случае считать такое воззрение передовым и оригинальным вряд ли можно. А потому удивляет суждение критика, абсолютно не выходящее из данной характеристики: «Таким образом, он, как и Шпенглер, оказался в русле передовых течений философской мысли…» К такому выводу можно прийти лишь при единственном условии: если передовым считать всё, прерывающее постепенность развития, приносящее неисчислимые страдания и жертвы, а всякую преемственность почитать консерватизмом. То есть, если исповедовать миропонимание, за которым зияет «конец истории».

Но мировоззрение не только не предполагающее продолжения жизни, но оправдывающее её пресечение в каждом новом поколении нельзя не считать ущербным, не уклонённым от правосознания и уж тем более, нет никаких оснований считать его передовым. Модным считать можно, но не передовым… Тем более, что эта мысль поэта об утрате исторического смысла бытия, конца культуры и конца истории является для него излюбленной, проходящей через всё его творчество: «Созданные человеком формы утрачивают смысл перед лицом новой эпохи» («Гуманизм и современность»), «Человечество идёт в небытие, откуда было некогда вызвано» («Слово и культура»). Это, скорее – бессилие осмыслить происходящее, интеллектуальная капитуляция, нежели действительное объяснение происходящего. Но тогда почему они оправдываются, представляются, как, безусловно, передовые? Ради чего критик идёт на явную логическую натяжку?.. Неведомо. А потому необходимо более детально охарактеризовать тип мышления, тип миропонимания Мандельштама, не навешивая ему без всяких на то оснований ярлык, безусловно, прогрессивного, якобы выходящего из «передовых течений философской мысли». Тем более, что в мировоззрении Мандельштама ясно просматривается несколько далеко не новых идеологических догм, в неизменном виде, издавна навязываемых русскому народному самосознанию, для него чуждых. Отметим, хотя бы основную из них, проявившуюся как в стихотворении «Нашедший подкову», так и во многих его других стихотворениях и статьях.

Прежде всего – это отрицание всякой государственной организации жизни, как якобы изначально враждебной человеку. Государственное, якобы по природе своей, находится во враждебном отношении к личностному, человеческому. Почему и действительно ли это так, не подлежит никакому объяснению. Просто предполагается, что государство, как орудие насилия, вполне в согласии с марксистско-ленинской ортодоксией, когда-то отомрёт. Всякая организующая роль за ним не признается. Этот фетиш имеет такое дежурное обоснование: «Простая механическая громадность и голое количество — враждебны человеку». Почему – тоже не объясняется. Словно, малое количество, построенное на механических же основах, может быть не враждебным человеку.

И хотя духовная драма человека, во многой мере, определяется соотношением государственного и личного, но отнюдь к нему не сводится. Более того, она является вульгарно-социологической по самой своей природе, то есть уводящей от внутреннего «томительного дыханья» (А. Фет), а стало быть, побуждает и провоцирует человека объяснять всё лишь внешними причинами; не духовными, а социальными… То есть под знаком прогрессивности перекрывает пути совершенствования человека, являясь не по декларации, а по сути консервативной. При этом, с особой настойчивостью и последовательностью почему-то отрицается российская государственность, всякая, – и дореволюционная, и послереволюционная. И если, последняя для него все-таки терпима, так как он «должен жить, дыша и большевея», терпима по своей интернациональности, то дореволюционная неприемлема принципиально и просто «чудовищна» и «чужая»:

Чудовищна,— как броненосец в доке
Россия отдыхает тяжело.

Живя в ней, он ей «ничем не обязан»:

С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев смотрел исподлобья –
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.

Это отрицание государственности выдаётся почему-то за некое прогрессивное прозрение, передовое представление. Но таковым оно не является потому, что нет никакой уверенности в том, что государственность когда-то отомрет. Похоже, что государственная организация жизни будет сопровождать человечество во всю его историю. Но априорное, неестественное отрицание её во имя соблазна свободы исключает всякое её совершенствование, вносит в жизнь невнятицу, погружает человека в мировоззренческую прострацию, в конце концов, порождает смуту и хаос, становится препятствием на пути декларируемого прогресса… Невразумительность очевидная. Но всё дело в том, что это – всего лишь идеологический приём, так как отрицание государственности здесь является отрицанием именно русской государственности и шире — русского мира, как якобы нежизнеспособного вообще и лишнего в этом стремлении к прогрессу. Но это ведь вполне революционное представление с обзыванием России «тюрьмой народов» и «оплотом реакции», дабы получить хоть какую-то санкцию на любые насилия. О каком уж тут прогрессе можно говорить, тем более о передовых воззрениях…

Сразу же оговорюсь, дабы избежать демагогических споров, обыкновенных тогда, когда высказывается точка зрения, отличная от общепринятой: меня абсолютно не интересует происхождение Осипа Мандельштама, то, что он был «варшавянин по рождению, петербуржец по духу». Меня, прежде всего, интересуют тексты поэта тип миропонимания его, то, в результате каких духовно-мировоззренческих положений он приходит к тем представлениям, которые в его стихах преобладают. По аналогии, так же, как меня абсолютно не интересует этническая составляющая и такой духовной болезни, как смердяковщина, столь убедительно описанной Ф. Достоевским, ибо ей подвержены во всяком народе, без исключения, и медицина по национальным признакам не разделяется…

Странно всё-таки, что, несмотря на очевидные уклонения Мандельштама от правосознания, его толкователи и приверженцы выставляют его образ мышления как абсолютно непорочный, чуть ли не единственно возможный и эталонный. При этом идут в ход даже явные подтасовки, в филологической практике недопустимые, такие, к примеру, как утверждение М. Полякова о том, что он «правильно оценил таких поэтов, как Блок…» («Слово и культура», М,. «Советский писатель», 1987 г.) Если «правильно», то о чём тогда он полемизировал с Блоком задним числом, когда тот уже не мог возразить, в частности, в статье «Барсучья нора»? Тут скорее права А. Ахматова, писавшая о том, что О. Мандельштам «иногда бывал чудовищно несправедлив, например, к Блоку».

Совершенно очевидно, что здесь скорее следует говорить не о некоей прогрессивности и оригинальности поэтического мира, а о несчастье, о трагедии поэта и человека, живущего среди народа, которому он «ничем не обязан», непонимающего этого народа и даже враждебного к нему. Творческая судьба О. Мандельштама может быть расценена и понята лишь как трагедия. Не трагедия личности якобы изначально предельно свободной и абсолютно совершенной, попадающей под жернова беспощадного государства, но трагедия человека, живущего в среде народа, который ему чужд и ненавистен. Причём, без всякой видимой причины, по определению. Лишь потому, что народ этот не такой… Ведь не столь важно от каких именно фетишей и догм человек несвободен, пусть внешне даже самых распрекрасных. Главное состоит в том, что он находится в их плену. О том, что перед нами – действительно трагедия личности, свидетельствует примечательная строчка поэта: «Как я ни мучил себя по чужому подобью…» Значит, некая внутренняя мучительная борьба шла, итогом которой оказалось то, что есть и, что я считаю необходимым рассмотреть, хотя бы в общих чертах.

В конце концов, поэт оказался отторгнутым непонятным, чуждым и ненавистным ему миром. И дело тут вовсе не только в сатрапе Сталине, якобы кровожадном и беспощадном, но в мировоззрении и позиции самого поэта. С «новым строем» у него как раз расхождений не было, он жил «дыша и большевея». Здесь поэт был ближе к Сталину, чем к народу, ибо этот «новый строй» в его первоначальном периоде с его идеологией был чужд и враждебен народу, государственности, русскому миру вообще. Эту трагедию поэта необходимо определить в её мировоззренческих основах, так как она не является только его личной трагедией, но общероссийской, проявившейся со всей остротой ещё в начале миновавшего века и со всей определенностью обнажённая Блоком, как «народ и интеллигенция» и шире – «цивилизация и культура»…

На это могут возразить, что «речь шла о ликвидации старой интеллигенции как особого социального слоя, в целом настроенного критически по отношению к системе и не принимавшего её ценности» (Владимир Алпатов, НГ-сценарии, 14.06.1997 г.). Но в том-то и суть, что эта «интеллигенция» была настроена не столько антисоветски, сколько антирусски, что она отвергала не столько идеологию, которая ей была близка, как «новая архитектура», сколько русский мир вообще, отказывая ему в праве на существование, как не имеющем никакой ценности в сравнении с западным «гуманизмом»…

Но вернёмся к образу подковы, антагонистической противопоставленности её в поэтическом мире О. Мандельштама и в русском самосознании.

Поверье о том, почему найти подкову означает – к счастью, имеет своё объяснение, глубоко уходящее в народное самосознание. Поверье это восходит к древнему представлению о коне, как существе магическом и мифическом, продолжающем жить и после своей смерти, защищающем человека и его жилище. Подкова олицетворяет и самого коня, а не является лишь приметой, когда-то существовавшего коня, его следом, свидетельствует о как бы продолжающейся его жизни. А потому, как писал А. Афанасьев в «Поэтических воззрениях славян на природу», «известен обычай прибивать на пороге подкову, как средство, предохраняющее границы дома от вторжения нечистой силы…»

Такое представление о коне в русском самосознании укоренено очень сильно. Проявилось оно, к примеру, и в сюжете о смерти героя от коня в «Повести временных лет» и в балладе А. С. Пушкина «Песнь о вещем Олеге». В этой легенде так же, как и в случае с подковой, со смертью коня не завершается история, а, по сути, только начинается. После смерти коня с героем и происходят главные события. То есть, символическая жизнь коня продолжается и после его смерти. Прямо противоположное представление мы находим в стихотворении О. Мандельштама «Нашедший подкову». Сюжет гибели героя от коня своего распространён во всей европейской средневековой литературе, но, как считают исследователи, зародился он на русской почве: «Сюжет смерти героя «от коня», точнее от укуса змеи, выползшей из черепа коня героя. В Древней Руси это повествование связано с именем киевского князя Олега и изложено, как в «Повести временных лет» так и в Новгородской 1 летописи; в Скандинавии – с именем легендарного викинга Одда Стрелы, о котором рассказывается в «Саге об Одде Стреле», а так же в ряде преданий». («Древняя Русь в свете зарубежных источников». М., «Логос», 2000 г.)

Итак, подкова в русском самосознании имеет однозначно положительный смысл. И главное – свидетельствует о продолжении жизни, а, не о её катастрофическом перерыве… Представление же, допускающее такой перерыв в непрерывности жизни (скажем в пределах одного поколения) трудно назвать действительно прогрессивным, но скорее революционным по форме и ортодоксальным по сути…

Тем более, удивителен образ подковы в известном стихотворении Мандельштама «Мы живём под собою не чуя страны…». Поражает несоответствие обличительного пафоса стихотворения, посвящённого Сталину, его образной системе, сути выражаемого в нём:

Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви жирны,
А слова, как пудовые гири верны.
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей.
Он играет услугами полулюдей –
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, -
Он один лишь бабачит и тычет.

Как подкову дарит за указом указ –
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него, то малина
И широкая грудь осетина.