«Песнью все пребудет…»

О казачьих песнях и не только о них

Идея издания антологии казачьей народной песни напрашивалась и, что называется, витала в воздухе давно. Да и странно же было, в самом деле,— уже который год декларировалось возрождение казачества и возвращение его в российскую жизнь, а культура казачества, с наибольшей силой проявляемая, конечно же, в песне, оставалась как бы вне этого движения. При всем при том, что усилиями подвижников по всей России существуют многочисленные казачьи песенные коллективы.

Такое несоответствие провозглашаемого возрождения казачества и его духовного, культурного обеспечения не было, конечно, случайным, но находилось в русле той политики в отношении к казачеству, которая старательно и последовательно поддерживалась. Сводилась она, к сожалению, к тому, чтобы создать видимость возрождения, ни в коем разе его не допуская, что укладывалось в отношение к народу в целом в эти «реформаторские» годы — высокомерное, презрительное и циничное. В конце концов, с помощью не столь уж сложных идеологических и юридических манипуляций в общественном мнении было вновь сформировано отрицательное отношение к казачеству. Причем, не только к нынешнему, возрождающемуся, но к казачеству вообще: «ряженые», «самозванцы» и т. д.

Между тем как именно через культуру, дух народный единственно и можно было его возрождать. Не воинскую же организацию казачества в первую очередь предстояло возвращать. Хотя и она, а так же уклад казачьей жизни, вопреки лукавым утверждениям, вовсе не являются чем-то архаичным и отжившим. При умной и расчетливой государственной политике они могли бы послужить и в наше время укреплению и удержанию на глазах отпадающих российских окраин.

Кстати, одной из причин не стихающего конфликта на Северном Кавказе как раз и является то, что из его урегулирования исключен казачий фактор, традиционный и неотъемлемый для этого региона. Вести же войну силовыми структурами вахтовым способом можно бесконечно… Это, так сказать, пожарные меры, а не политика на долговременную стабилизацию в этом, этнически пестром регионе. То, что только с участием казачества на Северном Кавказе можно достичь мира, не является какой-то новостью. Причем, участия не формального, а действительного. И тем не менее, оно напрочь исключено из процесса урегулирования. Это говорит только об одном: казачества, уже давно поверженного и утратившего свою традиционную организацию, все еще боятся неореволюционеры либерального толка, руководствующиеся все теми же дикими революционными фетишами, обосновывающими массовое уничтожение людей. Но что удивительно, с ними заодно оказываются политики и патриотического толка. Ну можно ли после всего пережитого казачеством и в прошлом, и в наше время писать так, как пишется на страницах «Советской России», усматривающей тонкие намеки на толстые обстоятельства в том, что казачество вроде бы возрождается: «Казачество рассматривалось царизмом как привилегированное сословие, на которое можно было бы опереться в трудный момент, прежде всего в случае революционных волнений». (18 июня 2005, № 81-82). Но так ведь можно сказать о любой государственной структуре и любом этническом образовании «царизма»,,, Как можно все еще повторять такие махровые догмы, зная, что казачество поддержало революционный народ, сорвало белое движение на юге России. И поплатилось за это откровенным геноцидом…

Из этого можно сделать вывод, что нынешнее идеологизированное общество в целом все еще не осознает роль и значение казачества в истории России, а в нынешних условиях тем более.

Но вернемся к культуре казачества, проявляемой в песне. Примечательно, что и в среде потомков казаков, участвовавших в возрождении, изначально преобладало ироническое отношение к «песенкам» как к чему-то никчемному, противопоставляемому чему-то более важному. Как, теперь ясно, возрождения на таких основах не получилось. Юридический статус казачества в наши дни так и не был определен. Но это уже отдельная тема.

Были и некоторые практические шаги к тому, чтобы всерьез заняться казачьей песенной культурой. Во всяком случае, потомки казаков в Москве, почувствовав потребность в издании антологии казачьей песни, попытались, было ее составлять во главе с Людмилой Васильевной Шаминой, профессором Российской Академии музыки имени Гнесиных. К сожалению, это намерение так и осталось неосуществленным. И не только по причине отсутствия средств. Дело в конечном итоге оказалось не в деньгах на издание антологии, а в том, что участники этого проекта, как мне казалось, плохо представляли концепцию и принцип такого издания, не соотнося его с тем положением, в котором оказалась в наши дни народная песня вообще. В основном предлагалось многотомное издание по тематическому принципу — по казачьим Войскам. Но тематический принцип в культуре является все-таки формальным, далеко не основным, отдающий вульгарным социологизмом. В то время как требовалась не полнота издания всех казачьих песен, когда-либо существовавших, но отбор живых песен. Нельзя же было не заметить того, что из всех народных песен более всего остаются живыми, то есть поющимися и сегодня, именно казачьи. Но это так и не было осознано. А потому, думается, проект издания антологии остался на уровне первоначальных обсуждений.

Издание антологии казачьей песни имело бы большое общекультурное значение, так как предпринималось в своеобразный период, переживаемый народным песенным творчеством вообще. И здесь мы должны задаться вопросом: отличается ли ныне положение и состояние песенного народного творчества от времен предшествующих? Конечно, какие-то отличия должны быть и они неизбежны. И все же, анализируя состояние песенного народного творчества ныне, к сожалению, приходится признать, что сложилась беспрецедентная ситуация, когда народные песни уже свободно почти не бытуют, не живут своей естественной жизнью, может быть, за редким исключением. Теперь народная песня в основном ютится на сцене и в сборниках. Она вытесняется из современных средств коммуникаций — телевидения, радио, печати. Кроме того, преднамеренно или непреднамеренно искажается, за нее часто выдается то, что народной песнью не является. Теперь уже только на сцене да в сборниках песня и сохраняется. Оттуда она и возвращается в народ.

Мы привычно говорим о том, что песня является формой народного самосознания, что это — душа народа. Стало быть, происходит покушение не просто на песню, но на народное самосознание и на душу народа. А положение песни лишь на сцене и в сборниках (если таковые еще издаются) делают ее, если не подцензурной, то легко «управляемой», где на первом плане стоит уже не стихия народного творчества, а какие угодно, для культуры необязательные и губительные соображения — идеологические, «рыночные» и т. д.

На примере сборника «Казачьи песни», составленного Юрием Бирюковым (М., «Современная музыка», 2004 г.) и хотелось проиллюстрировать нынешнее положение народной песни, наше отношение к ней, к сожалению, довольно распространенное. Сам по себе этот сборник не требует и не заслуживает пространного отзыва. Но он примечателен и характерен тем расхожим пониманием народной песни, поэзии вообще, которое утвердилось в общественном сознании. Сводится оно к тому, что песня, как феномен народно-поэтического творчества не рассматривается как самодостаточная духовная величина, а лишь как сила служебная и прикладная, даже утилитарная.

Прежде всего, Юрий Евгеньевич Бирюков — известный собиратель и издатель воинских песен, многое сделавший для их сохранения. Он составитель множества сборников. Но собиратель он по характеру своей деятельности все-таки самодеятельный. Из тех увлеченных людей, какие чаще всего бывают в краеведении, которые скапливают порой огромный и ценный материал, не справляясь с его системным осмыслением, зачастую даже не задаваясь теми основополагающими понятиями, без которых плодотворная работа в культуре немыслима и невозможна. Да и грешно, видимо, требовать глубины исследования от самодеятельного собирателя, если во весь советский период наша так называемая высокая этнографическая наука, кажется, все дело исследования народной песни сводила к ее классификации. Не объяснению народно-поэтических образов и символики, чем была занята наука в девятнадцатом веке, а простой классификации, разделению песен на бытовые, воинские, обрядовые и т. д. и тем все дело исследования народной песни полагала законченным.

Такой упрощенный подход к народной песне, к поэзии вообще в конечном счете диктовался влиянием идеологическими — позитивистскими и материалистическими воззрениями с явным привкусом вульгарного социологизма, где духу человеческому, а значит и поэзии просто не находилось места. Зачастую она уподоблялась лишь истории, да, какое-то значение имеющему, но все-таки отжившему прошлому… При этом, понятно, поэзия рассматривается лишь как имеющая прикладной характер, лишь как помощница в делах якобы более важных, чем она сама. Это искаженное, перевернутое представление о человеческом мире, в котором в начале было слово… В плену таких вульгарно-социологических представлений находится и составитель сборника «Казачьи песни». Кроме того, тут, видимо, сыграл свою роль и сам подход к народной песне, который изначально избрал для себя Юрий Бирюков. Он, насколько мне известно, не занимается живыми песнями, их записью. Он скорее увлечен историей песни, как народной, так и авторской, выискивая их по старым публикациям, уникальным и редчайшим сборникам, не особенно сообразуясь с их поэтическим достоинством. Нисколько не сомневаясь, как о некой аксиоме он пишет в предисловии к сборнику о том, что песня носит «в основном, как известно, прикладной характер, поскольку песня непосредственно участвовала и продолжает участвовать в процессах всей нашей жизни, «обслуживая» их…» На это можно сказать лишь то, что не является новостью для образованного человека: поэзия, в том числе, и народная песня не имеют значения прикладного и утилитарного. А то, что песня участвуют, как пишет автор, «в процессах всей нашей жизни» вовсе не является свидетельством их прикладного характера, но говорит о высокой поэтичности самого народа.

Примечательное определение песни дает автор в предисловии к книге. Его следует привести и рассмотреть, как характернейшее, иллюстрирующее уровень понимания народно-поэтического творчества вообще: «Песня — это один из видов народного или профессионального музыкально-поэтического творчества, в котором находят отражение и оценку наиболее яркие, интересные и значительные события и факты истории народа и государства, их прошлого и настоящего, воспеваются народные герои и подвиги, традиции и обычаи, отношения людей к ним и друг другу, раскрываются различные стороны их жизни и быта.» Как видим, песня, поэзия сводится к истории и уподобляется ей. Но если поэзия уподобляется истории, то в таком случае, без нее можно вполне обойтись. В том-то и дело, что поэзия дает человеку нечто такое, чего не может дать история. Тем более наша непредсказуемая история. И в таком смысле поэзия, песня ничем незаменима. А за фразой о том, что «воспеваются» традиции и обычаи, стоят стойкие воззрения советского периода на культуру вообще, так как традиции и обычаи могут или быть или не быть, а «воспеваться» они могут в одном случае,— когда они подавлены и происходит их имитация… В этом определении песни помянуты, кажется, все ее социальные признаки, даже быт, но не отмечено главное,— что песня является, прежде всего проявлением духа человеческого и народного…

Сборник «Казачьи песни» и составлен автором в согласии с принятым им для себя подходом, когда он занят не собственно песней, оценкой ее поэтического и музыкального достоинства, а историей песенного творчества вообще. А это, согласимся, далеко не одно и то же. Такой подход вынуждает автора оценивать песню не по высоте и глубине проявленного в ней духа, а по самому факту ее публикации когда-то. И уже без различения народных песен и самодеятельных. Ведь во все времена писались, публиковались, включались в сборники тематические песни, которые никогда не бытовали. Они умирали при самом их сочинении. И только немногие, и самые совершенные песни входили в народное самосознание, становясь поистине народными.

Автор определяет принцип составления своей книги: «В сборнике представлены казачьи песни, собранные и отобранные нами из различных изданий, выходивших на протяжении более чем двух столетий… Большинство же песен публикуется после долгих лет забвения и потому, думается, смогут пополнить песенный арсенал всех, кто любит русскую народную песню».

То есть достоинство песни для ее отбора в книгу определяется самим фактом ее когда-то публикации, а вовсе не поэтическим достоинством. При этом закономерно получилось так, что сборник в основном составили именно самодеятельные песни, вряд ли когда певшиеся, за исключением нескольких широко известных казачьих песен и то, почему-то не в их канонических текстах, а в вариантах, далеко не самых совершенных. Пополнит ли это собрание самодеятельных, а порой откровенно примитивных песен, как пишет автор, арсенал всех, кто любит народную песню? Истинных любителей народной песни, конечно, не пополнит. Да и с какой стати? Собственно чем их должны пленить эти давние песенные поделки, несовершенные и порой откровенно примитивные? Лишь потому, что они были когда-то опубликованы и два века пролежали в архиве? Или потому, что они казачьи? Совсем неубедительный довод для их вбрасывания теперь в общественное сознание.

Трудно, во всяком случае, представить, чтобы люди в здравом уме и трезвой памяти распевали, скажем, такую песню, которой и открывается сборник:

Всадники-други, в поход собирайтесь!
Хор трубачей проиграл.
Коней седлайте, коней мундштучьте!
Вахмистр свой голос подал.

Смирно! Равняйсь! Вот идет начальник,
Едет на быстром коне.
«Здорово, ребята!» — голос раздался,
Крик потянулся в ответ.

«Справа повзводно сидеть молодцами,
Не горячить лошадей!»
Ну, да и драгуны сидят молодцами
К сборному пункту спешат…

Конечно, если за критерий оценки песни брать то, что она является картинкой быта, то и эту поделку можно считать песней. И все же надо быть невысокого мнения о наших предках-казаках, чтобы вполне серьезно полагать, что они могли распевать такие песни…

Не надо обладать особым поэтическим чутьем, чтобы заметить, что, скажем, такие тексты являются не народными, а самодеятельными стихами:

Благословен ваш путь, далекий,
Герои наши казаки!
Давно уж ждет вас враг жестокий…
Труды вам будут велики.

Из подобных самодеятельных стихотворных деклараций по сути состоит вся книга «Казачьи песни». Таким образом, у читателя, ознакомившегося с этой книгой самодеятельных песенных поделок, сложится превратное представление о казачестве, далекое от действительности, какое оно, кстати и у составителя книги, о чем он пишет в предисловии. Мол, казачьи песни отличаются от собственно северных русских народных тем, что в них нет «тоски, близкой к отчаянью», что сочинитель южнорусских песен казак «весел и никогда не унывающий», ну разве иногда его посещает «дума-раздумье». Словом, казак — эдакий весельчак и оптимист, которому неведомы глубокие переживания. На самом деле это совсем не так. Если северная русская народная песня отличается печалью, что отмечал еще А. Пушкин, то наиболее совершенные южнорусские казачьи песни отличаются удивительным трагизмом, который никак не может заслонить их порой и шуточность и веселость.

Такое искаженное представление о казачьих народных песнях вообще, оказавшееся и в книге, составленной Юрием Бирюковым, не столь безобидно. Ведь искажается, повторюсь, не только песня, но народный строй души, народное самосознание. Припомним, кто, как и зачем искажал строй народной души, в том числе и через песню. Эдаким, примитивным и даже дурковатым представляет казачество, к примеру, Штокман в «Тихом Доне» Михаила Шолохова. Примечательно, что при этом он ссылается именно на песни, представляя их в искаженном и пошлейшем виде, в каком они и представлены в рассматриваемой нами книге: «Казаки — особое сословие, военщина. Любовь к чинам, к «отцам-командирам» прививались царизмом, как это в служивской песне поется? «И что нам прикажут отцы-командиры — мы туда идем, рубим, колем, бьем. Так что ли?» Не так, конечно, абсолютно не так. Таких-то примитивных песен, как процитированная Штокманом, в казачестве и вовсе не было. Ясно зачем Штокману понадобилось это оглупление казачьей песни и шире — казачьей культуры, а стало быть, и души народной и в целом казачества. Это в его устах является идеологическим «обоснованием» для уничтожения казачества, как якобы самой «консервативной» в дурном смысле части русского народа, мешающей «прогрессу», сторонником которого якобы являлся Штокман. Но коль казачество столь примитивно и «консервативно», то им и не жаль пожертвовать, разумеется, ради торжества «прогресса»… Какой-то иной логики, кроме этой бесчеловечной и зверской из этой идеологической заморочки не выходит… Так что от слова до крови здесь расстояние оказывается пугающе коротким… И стоит лишь удивляться тому, что и столько лет спустя, когда у нас было время и возможность все обдумать и кое-что изучить, современный собиратель песен, по сути уподобляется Штокману, вослед за ним представляет в искаженном и примитивном виде строй народной души. Так что, как видим, такое искажение народной песни, такой ее «отбор» вовсе не безобиден…

Нисколько не сомневаюсь в самых добрых намерениях составителя сборника, уважаю его самоотверженную увлеченность песней, правда, безотчетную и зачастую неосмысленную, но я обязан сказать не о добрых намерениях, а о том, что из них реально вышло.

Такой произвольный и прямо-таки бездумный отбор песен составителем для сборника «Казачьи песни» порой производит впечатление, прямо-таки комическое. Есть в его книге песня:

Я, Маруся, больная лежала
…Из-за моря зелья забажала…

Совершенно очевидно, что это не вариант даже, а как бы недослышанная, искаженная, широко известная песня украинского происхождения.

А Маруся пшэныченьку жала
…Из-за моря зилля забажала.

Эту песню в живом бытовании я записал в июле 1985 года в своей родной станице Старонижестеблиевской (см. «Кубанские песни. С точки зрения поэтической». М., Стольный град, 2001 г.) Это обширная песенная баллада в пятнадцать куплетов, отличающаяся, свойственным казачьей песне вообще, трагизмом.

Сравним сюжеты этих песен. И тут, видимо, не обойтись без их цитирования, так как в их пересказе утратится суть дела.

Итак, песня, записанная мной на Кубани в 1985 году:

А Маруся пшэныченьку жала,
А Маруся пшэныченьку жала.
Припев (после каждого двустишия)
Сюды-туды ось куды, пшэныченьку жала,
Сюды-туды ось куды пшэныченьку жала.

Из-за моря зилля забажала,
Из-за моря зилля забажала.

Ой, хто ж мини тэ зилля достанэ,
Ой, хто ж мини тэ зилля достанэ?

Отой мини дружыною станэ,
Отой мини дружыною станэ.

Обизвався козак молодэнькый,
Обизвався козак молодэнькый.

Есть у мэнэ тры коня воронэнькых,
Есть у мэнэ тры коня коронэнькых.

Одным конэм до моря доскочу,
Одным конэм до моря доскочу.

Другым конэм морэ пэрэскочу,
Другым конэм морэ пэрэскочу.

Трэтим конэм до зилля доскочу.
Трэтим конэм до зилля доскочу.

Ой став козак тэ зилля ломаты,
Ой став козак тэ зилля ломаты.

Стала йому зозуля куваты,
Стала йому зозуля куваты.

- Та нэ ломай ты, козаче, зилля,
Та нэ ломай ты, козаче, зилля.

Бо в твоей Маруси вэсилля,
Бо в твоей Маруси весилля.

А в козака сабля зазвэнила,
А в козака сабля зазвэнила.

А в Маруси голова злэтила,
А в Маруси голова злэтила…

Песня из сборника «Казачьи песни», составленном Юрием Бирюковым:

Я, Маруся, больная лежала.
Припев: Думала я, надумала же я,
Подумала.
Из-за моря зелья забажала.
Отозвался козак молоденький.
Есть в меня три коника борзеньких.
Первый конь, как лебедь белый.
Другой конь, как ворон черный.
Третий конь, как голубь сизый.
Первым конем до моря доеду.
Другим конем море перееду.
Третим конем зельице достану.
Прилетела сивая зозуля.
- На что, козаче, зельице копаешь?

Как видим, трагической развязки — казни Марусеньки казаком за ее неверность и измену в песне, вошедшей в сборник «Казачьи песни», нет. В полном согласии с убеждениями составителя, что казаки — это некие безудержные и беспричинные весельчаки, никогда не унывающие, которым, кроме веселья ничто иное неведомо.

Но это сравнение текстов песен выявляет и другой важный аспект сборника. Почему-то тексты песен украинского происхождения, давно и широко известные в России пишутся то в украинской транскрипции («Розпрягайте, хлопц, кон.»), то в русской («Шумять вэрбы в конци грэбли»). Конечно, тексты должны быть написаны в русской транскрипции, так как речь идет о песнях, вошедших в репертуаре русского народно-поэтического творчества. И поскольку составителя сборника Юрия Евгеньевича Бирюкова я знаю давно, не один десяток лет, я спросил его о том, почему он допускает разное написание текстов песен. На это он с некоторой даже обидой ответил, что я, мол, придираюсь к мелочам, к «блохам».

Но использование украинской транскрипции, в текстах песен для русского читателя и слушателя, приводит к искажению смысла, порой к прямо противоположному значению. Сравним образы в приведенных нами песнях:

Я, Маруся, больная лежала.
…Из-за моря зелья забажала.

То есть, Маруся была больной и возжелала заморского зелья — отравы или надо понимать лекарства. Непонятно так же, почему песня поется на русском языке, а слово «забажала» остается без перевода, русскому слушателю неясное.

На самом деле в песне поется вовсе не о зелье, а о совсем другом:

А Маруся пшэныченьку жала,
…Из-за моря зилля забажала.

Маруся жала пшеницу и когда сама созрела, так же как и пшеница, возжелала замуж — зилля, то есть свадебного деревца,— гильця, как говорят кубанцы.

За таким неудачным калькированием песни как-то не замечается феномен народно-песенной украинской культуры и его влияния на русскую песенную культуру. Ведь многие популярные ныне песни являются украинского происхождения. Видимо, поэтому лучшим народным хором в России долгие годы считается Кубанский казачий хор, питающийся от двух культур — русской и украинской. Но о судьбе Кубанского казачьего хора — ниже.

Библиография, приведенная в книге, указывающая на то, из каких же источников составитель отбирал тексты, производит довольно странное впечатление. Ну, скажем, нет указания на богатейшее собрание донских песен Александра Михайловича Листопадова (1873 — 1949). Что касается песен кубанских, являющихся, как известно, наиболее яркими в нынешнем народном песенном творчестве России, то тут отбор источников Юрием Бирюковым вызывает просто недоумение. Если составителем использованы сборники Мосолова А. В. «Песни Краснодарского края» (М., «Советский композитор», 1959 г.), Плотниченко Г. М. «15 кубанских народных песен для хора и солистов» (Краснодар, 1972 г.), составленные скажем так, в духе своего времени, с некоторыми отступлениями от подлинно народного строя песни, то почему не использовано обширное песенное наследие одного из образованнейших людей Кубани, регента Войскового певческого хора, восстановившего хор в советское время, педагога и композитора Григория Митрофановича Концевича (1863 — 1937), человека трагической судьбы, репрессированного именно за отстаивание народной песни в то время, когда все народное искоренялось? Его песенное наследие переиздано в наши дни В. Г. Захарченко. («Народные песни казаков. Из репертуара Кубанского войскового певческого хора». Составил Г. М. Концевич. Издательство ЭДВИ, Краснодар, 2001 г.). Наконец, почему не использовано обширнейшее собрание кубанских казачьих песен, выходившее в последние годы во многих книгах художественного руководителя академического Кубанского казачьего хора Виктора Захарченко? О, тут открывается целая психология, с точки зрения бесстрастного исследователя,— комическая. Поскольку с Юрием Евгеньевичем этот аспект мы обсуждали неоднократно, о нем тоже стоит сказать. Оценка огромнейшего многолетнего труда В. Г. Захарченко как фольклориста, собравшего в живой записи на сегодня, может быть, самое крупное песенное народное наследие оказалась невозможной потому, что всякий раз собиратель песен по старым изданиям без всякого их разбору, говорил: «А он исказил песню «Роспрягайтэ хлопци коный». Оказывается, Ю. Бирюков почему-то уверен в том, что припев к этой песне: «Маруся раз-два-тры калына, чорнявая дивчина в саду ягоды рвала» присочинил, как говорят казаки, самодурью В. Г. Захарченко, чем исказил песню. Никакие мои доводы о том, что песню эту с таким припевом я слышал с детства в родной станице, когда В. Г. Захарченко еще, видимо, и в консерватории не учился, не могли убедить самодеятельного собирателя.

Оказывается, что когда-то то ли в суворовском училище, то ли уже в военном нашему собирателю доводилось петь совсем другую песню с этим же припевом. Но ведь это только доказывает то, что утверждает сам Ю. Бирюков, что песня обладает колоссальной степенью импровизации. Но из этого вовсе не следует, что В. Г. Захарченко присочинил припев и тем более не следует, что его многолетняя фольклористская деятельность не является непреходящей ценностью.

Песня же эта давно заинтересовала меня и проанализировав многие ее тексты, я пришел к выводу, что в таком виде она сложилась именно на Кубани. И в этом нет ничьего преднамеренного искажения, а — любопытная закономерность. Украинские песни, вошедшие в репертуар русского народного творчества, и в частности на Кубани не просто переносились на новую этническую почву в неизменности, но приобретали текстовое и музыкальное своеобразие. В частности, данная песня получила новый, припев, без которого она уже и не мыслится. Об этом я писал в книге «Кубанские песни. С точки зрения поэтической», почти пять лет назад…

Остается сказать, такое упрощенное отношение к народной песне, лишь как к чему-то прикладному, утилитарному, сказавшееся, к сожалению, и в книге «Казачьи песни», составленной Юрием Бирюковым, какими бы причинами оно ни было продиктовано, не способствует укреплению нашего духа, не способствует установлению иерархии ценностей, выходу из эстетического хаоса и нравственного кризиса в котором наше общество все еще пребывает…

Можно уверенно сказать, что сегодня русский народный дух в большей мере сохраняется именно в казачьих песнях, чем собственно в русских народных. Это доказывается невероятной популярностью казачьих песен, причем, не только в казачьей среде. И ясно, почему так сложилось. В условиях, когда народная песня, по сути, перестает бытовать в своем естественном, стихийном виде, единственным убежищем для нее, хранителем ее становится профессиональный песенный коллектив, сцена. Но они-то в «информационном» обществе и оказываются легко регулируемыми. Нет, не из цензурных соображений, а из соображений мировоззренческих и идеологических. При этом за народное очень легко выдать нечто лубочное, пряничное, чуждое народному духу. Что собственно и происходит с русской народной песней, в чем трудно не заметить преднамеренности. Глубины народного сознания, проявляемые в песне, в которые подчас и заглядывать страшно, востребованные в любые времена, при этом, по сути, отринуты. Но оказывается, что и народной казачьей песне грозит такая же опасность. Нет, ни о каком запретительстве, как ранее, теперь речь не идет. Наоборот, декларируется возврат к традиционным народным ценностям. По сути же происходит их изымание из общественного сознания, но уже иными средствами — искажением их духа и смысла. В этом и состоит коварство и лукавство ситуации. О том, что это действительно так свидетельствуют изменения, происшедшие в репертуаре Государственного академического Кубанского казачьего хора (художественный руководитель Виктор Захарченко). Это не просто изменения, а кардинальное изменение художественной направленности прославленного народного коллектива. Суть изменений состоит в том, что из репертуара настойчиво и последовательно вытесняется собственно казачья народная песня и подменяется современными песнями на стихи русских поэтов, как прошлого, так и нынешнего времени. Причем, на музыку самого художественного руководителя хора.

Вот уже два года Кубанский казачий хор приезжает в Москву собственно без казачьей песни, чем повергает в недоумение столичных зрителей. Ведь именно казачьей народной песни от казачьего хора здесь ждут, а не вариаций современных песен, которые могут быть представлены другими коллективами. Очередное выступление хора в Москве в рамках «Рождественской хоровой программы» 13 января 2006 года в зале церковных Соборов Храма Христа Спасителя содержало в программе только три народных песни. Кроме же фрагментов Рождественского обряда, программа состояла из авторских песен на музыку Виктора Захарченко на стихи Ф. Тютчева, И. Бунина, Ю. Кузнецова, В. Кострова, Н. Рубцова, А. Заволокиной…

Оправдана ли такая подмена в репертуаре народного хора? Нет, абсолютно ничем не оправдана. Наоборот, в период брожения умов и нетвердости душ людей, да что там — коллективного умопомрачения, неизбежных в революционную эпоху, именно через обращение к народным традициям люди возвращаются к самим себе, к своей судьбе, своей ментальности, устав блуждать по бездорожьям всевозможных мировоззренческих и идеологических заморочек.

Причина, по которой столь резко изменилась репертуарная направленность хора, неубедительна и не выдерживает никакой критики. По логике художественного руководителя время «варэнэчкив» прошло. (Это такое собирательное обозначение всего народного — из песни «А мий мылый варэнэчкив хоче»). Теперь, мол, требуется другое. Как понятно, «требуется» призыв, прямое обращение. О, как это памятно еще со времен неистового В. Белинского с его «социальностью». Правда, ни к какой мобилизации людей это не приводило, а оборачивалось в его последователях к откровенному вульгарному социологизму, то есть надрыву народной традиции. Из лучших, безусловно, побуждений.

Почему требуется именно это, кто определяет требование, неизвестно. «Рынок», «спрос»? По аналогии — под прикрытием, эдаких пресловутых «рынка» и «спроса»; у нас сегодня, по сути, изъята литература из общественного сознания. И кто убедит нас в том, что народ требует этого откровенного печатного бесстыдства?.. Народ требует совсем иного. А стало быть, ссылка на «спрос» более чем неубедительна. Очевидно, что критерием для народного хора должна быть не конъюнктура, не некая умозрительность, а сама народная песенная традиция.

Как понятно, народный хор при этом становится просто авторским хором одного человека, пусть даже и талантливого. Но мы-то говорим о народной песенной традиции, в конечном итоге — о духе народном…

Примечательной особенностью отличалась нынешняя «Рождественская хоровая программа». Дело в том, что первое отделение концерта составило выступление мужского хора Московского Сретенского монастыря, а второе отделение — Кубанского казачьего хора. Удивительным было то, что хор Сретенского монастыря, призванный исполнять духовную музыку, обратился к казачьим песням. Во всяком случае, была исполнена старинная казачья песня «Ой, на гори, тай жэнци жнуть», а так же популярная воинская песня «Не для меня придет весна». Попутно скажу, что последняя песня, точнее романс есть и в репертуаре Кубанского казачьего хора, настойчиво помечаемый в программах как безымянный, хотя эту песню на стихи русского поэта А. Молчанова, написанную в 1838 году на борту флагманского корабля Черноморского флота «Силистрия» я давно включил в полном виде в сборник «Офицерский романс». «Песни русского воинства» (М., «Граница», 1999 г.). С указанием авторства и описанием биографии песни. Но это к слову. Удивительным было обнаружить, что церковный певческий хор обращается к казачьим песням, что свидетельствует об их востребованности в обществе, а казачий хор от казачьих народных песен, по сути, отказывается. Ситуация, что и говорить, неестественная и довольно странная, не оправданная никакими апелляциями к требованиям и велениям времени.

Вовсе не парадокс даже, а идеологическая уловка нашего времени состоит в том, что новое разорение страны произошло под знаком вроде бы борьбы с коммунистической идеологией и с преодолением тех революционных несправедливостей и насилий, которые были совершены в начале миновавшего века. Но оказалось (что, впрочем, было ясно изначально), что в результате этого действа в России совершена новая революция, восторжествовал необольшевизм в личине либерализма и «демократии». И деятели культуры, кстати, их последнее поколение, ибо следующим перекрыты пока все пути, охотно в этом участвовали, словно не ведая потаенного смысла происходящего.

Сошлюсь лишь на один символический факт, говорящий о том, как мы, вроде бы возрождая духовность и культуру, но, находясь в рамках навязанной идеологической парадигмы, не только не проявив стоицизма, но, охотно ее приняв, продолжаем все то же неприглядное дело разрушения родной культуры. Факт, вроде бы, не столь значительный, но повторюсь, символический.

Как-то Кубанский казачий хор выступал в Самаре. После концерта кто-то из юристов передал художественному руководителю рукопись, сказав при этом, что приходил какой-то человек и просил передать художественному руководителю. Каково же было удивление, изумление и радость В. Г. Захарченко, когда он увидел рукопись самого Григория Митрофановича Концевича (1863 — 1937), традиции которого продолжал хор.

Это была запись пятидесяти шести кубанских песен, сделанных на больших плотных листах бумаги в результате его экспедиции по кубанским станицам 1911 года. На титуле была надпись: «Песни кубанских казаков. Собрал учитель пения при Кубанском войсковом певческом хоре и собиратель кубанских казачьих песен Г. М. Концевич. В период от 15 января по 17 февраля 1911 года». В правом верхнем углу — автограф и надпись: «Кубанскому научному музею в дар от Концевича. 1927 год, №.У1». Человека, принесшего эту драгоценную рукопись найти не удалось.

И вот через многие годы В. Г. Захарченко предпринял переиздание народных казачьих песен в записи Г. М. Концевича: «Народные песни казаков. Из репертуара Кубанского войскового певческого хора. Составил Г. М. Концевич». (Издательство «ЭДВИ», Краснодар, 2001.) Что было ценно, в книгу вошли и песни из найденной рукописи. Но в ходе издания раритетная рукопись, уцелевшая и в самые свирепые времена преследования всего народного, оказалась… утраченной…

Мне, как немузыканту, трудно судить насколько точно воспроизведены записи Г. М. Концевича в изданной книге. Но реликвия пропала, видимо, уже безвозвратно, сохранившись лишь в моем архиве в ксерокопии…

И что примечательно и характерно для нашего времени. Последнее поколение деятелей культуры поступило по сути точно так же, как и правящая революционно-демократическая «элита» и чиновники. Как эти «приватизировали» народное достояние, не только не сделав более эффективным промышленное производство и сельское хозяйство, а доведя их до деградации, так скажем, и В. Г. Захарченко из уникального академического народного коллектива сделал по сути авторский… Точно так же поступил и В. И. Лихоносов, взявшийся редактировать журнал «Родная Кубань», не являясь редактором по самой своей природе, редактором никогда не работавший. Надеюсь, читатель понимает, что талантливому и хорошему писателю вовсе не обязательно быть редактором. Более того, эти дарования совпадают довольно редко. Он тоже «приватизировал» журнал, превратив его в авторский. То есть поступил точно так же, как те разорители родной земли, которых он ругает с видом непорочного праведника («Прощай, Тамань?..» «Станица», № 1, 2006 г.). И люди вынуждены, почти по всем городам Кубани и во многих станицах выпускать свои альманахи, так как общекубанского журнала нет, а редактируемая В. И. Лихоносовым «Родная Кубань», таковым, конечно, не является, ибо не собирает таланты, а отталкивает их. Факт выхода по всей Кубани самодеятельных альманахов, на которые подчас без слез смотреть невозможно, является убедительным тому доказательством.

Так что, как видим, ситуация не такая простая, как может показаться: безответственные «приватизаторы», коим противостоят патриоты… Все оказались под бременем несчастья, названия которому пока не найдено… Ну а правильные декларации при этом не в счет.

Мои размышления о нынешнем состоянии Государственного академического Кубанского казачьего хора, опубликованные в «Новой газете Кубани» (№ 10, 2006г.) и перепечатанные другими изданиями поддержали многие в крае. К сожалению, художественный руководитель хора В. Г. Захарченко усмотрел в этом лишь обиду, никак ее не аргументировав публично. Подписка на газету была официально остановлена, хотя в начале года она была оформлена по его инициативе после мажорной публикации о хоре.

По-человечески можно понять художественного руководителя, но что значат наши мелкие обиды, когда речь идет о разрушении народной культурной традиции, свершаемой отнюдь не некими врагами и недоброжелателями… Вот это наблюдать и осознавать действительно обидно.

Примечательно, что после моей критики репертуара хора на страницах «Новой газеты Кубани», что возбудило живое обсуждение состояния хора, следующее его выступление в Москве, приуроченное ко дню Победы, было уже выдержано строго в народном духе, без авторских песен художественного руководителя. Такое спешное изменение в репертуаре, а точнее — возвращение к своему исконному репертуару, безусловно, не могло произойти без оглядки на критику. Но в том-то и состоит мой тяжкий крест критика, что поправлять положение дел в культуре приходится ценой добрых отношений, других житейских неудобств и неприятностей.

Александр Блок в свое смутное революционное время, столь часто обращавшийся к народной песне, в поэме «Возмездие» выразил общекультурное значение песни:

Но песня — песнью все пребудет,
В толпе все кто-нибудь поет.
Вот — голову его на блюде
Царю плясунья подает.
Там он — на эшафоте черном
Слагает голову свою:
Здесь именем клеймят позорным
Его стихи… И я пою…

В заключение приведу слова Василия Шукшина из его последнего письма в издательство «Молодая гвардия» 21 августа 1974 года, слова, которые для нас теперь являются завещанием: «Русский народ за свою историю отобрал, сохранил, возвел в степень уважения такие человеческие качества, которые не подлежат пересмотру: честность, трудолюбие, совестливость, доброту… Мы из всех исторических катастроф вынесли и сохранили в чистоте великий русский язык, он передан нам нашими дедами и отцами…

Уверуй, что все было не зря: наши песни, наши сказки, наши неимоверной тяжести победы, наши страдания — не отдавай всего этого за понюх табаку. Мы умели жить. Помни это. Будь человеком.»

Чрезвычайно важная мысль для нашего нынешнего, невнятного времени: постигать и хранить духовное наследие своего народа — значит, быть и оставаться человеком!

 
Свежие новости
Главная страница Новости Обращение Участники Похода Художники Писатели Песни Видео Библиотека Фотогалерея Фотогалерея старая