Юрий Кузнецов в русском самосознании

Пока жива и здорова наша поэзия,
до тех пор нет причины сомневаться
в глубоком здоровье русского народа.
Н. Страхов

Теперь, когда перевернута последняя страница судьбы поэта Юрия Кузнецова (1941 — 2003) — «Живу на одной половице с судьбой без последней страницы»,— настало время сказать о его значении в русской литературе и культуре вообще. И главное — в нашем самосознании, в нашей общественной мысли, ибо литература у нас всегда и традиционно является формой народного самосознания. Это тем более необходимо теперь определить хотя бы в общих чертах, что, судя по жесткой полемике вокруг его последней поэмы «Путь Христа», значение поэта в нашем общественном сознании остается пока не уясненным. Конечно, всякое суждение о поэтическом мире будет неполным, ибо поэзия, как известно, не переложима на язык обыденной логики. Но область народного самосознания — та сфера, в которой поэт проявляется наиболее полно. А потому рассмотрим поэтический мир Юрия Кузнецова именно с этой точки зрения, в русле тех «долгих дум», о которых писал А. Пушкин: «Учусь удерживать вниманье долгих дум…»

На протяжении всей поэтической деятельности Юрия Кузнецова, начиная с его книги «Во мне и рядом — даль» (М., «Современник», 1974 г.), когда стало ясно, что в нашу литературу пришел большой поэт, его творчество и имя попадали в поле непримиримых споров. Но жесткая полемика вокруг его поэмы о Христе носила все-таки иной характер. Она не столько выражала постигнутое и изображенное поэтом, сколько находилась под бременем господствующих в обществе стереотипных представлений, определялась тем состоянием общества, которое сложилось после атеистического века. Хотя не было ничего удивительного и необычного в том, что поэт, выросший в атеистический «самодовольный аварийный век», с возрастом, к концу своего творческого пути, не просто обратился к образу Христа, но и написал поэму о нем, то есть, выразил свое отношение к Христу, к вере своих предков, к вере своего народа предельно ясно.

Подтверждением же того, что в полемике о поэме Юрия Кузнецова преобладали не поэтические и не духовно-мировоззренческие представления, а ортодоксия свидетельствует то, что о христианских поисках поэта заговорили только в связи с его поэмой, в то время как к христианским образам он обращался давно в своих стихах. И главное — переложил первое произведение русской литературы «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона, что и вовсе оказалось незамеченным полемистами и критиками его христианских воззрений. Между тем, эти факты имели, пожалуй, больше значения для уяснения верований поэта, чем собственно последняя поэма. Тут совершенно прав Олег Дорогань, писавший, что «Путь Христа», а затем «Сошествие в Ад» были предопределены всем ходом творческого развития Ю. Кузнецова».

Кроме того, поэт написал поэтический диалог «Поэт и монах», который оказался его последними стихами, то есть его завещанием…

В этом диалоге он со всей остротой задался вопросом о том, почему вера противопоставляется поэзии, в то время, как и сама поэзия, является даром Божьим? И выразил предельно ясное несогласие с этим стойким, проходящим через века стереотипным представлением:

Поэт
…Но Богу дорог каждый злак.
Ведь каждый злак -
улыбка Бога
А ты готов все поле сместь
За то, что плевелы в нем есть.

Монах
Искусство — смрадный грех,
Вы все мертвы,
как преисподня,
И ты мертвец -
на вас на всех
Нет благовестия Господня.

Как в этом диалоге, так и в предшествующих стихах о вере и Христе Юрий Кузнецов следовал пушкинской традиции: «Веленью Божию, о, Муза, будь послушна». И надо обладать специфическим верованием, чтобы этого не заметить, а то и усмотреть в нем некое еретическое значение: «Когда он с Богом говорит, То мир бросает в дрожь…»

К чему сводились упреки Юрия Кузнецова со стороны христианской ортодоксии, которая ничем от всякой другой ортодоксии не отличается? Скажем, со стороны того же Валерия Хатюшина почему-то выступающего в роли проповедника, а не литератора? Сводились они к тому, что якобы религиозное чувство в человеке выше и важнее чувства эстетического. Ну и обвинение в том, что поэт не познал Бога в своей душе. Трудно сказать, чем и как измерено последнее утверждение. Видимо, оно всецело поверяется только уклонением поэта от той же ортодоксии. Но понятно, что после таких заявлений обвиняют в ереси и посылают на костер. А ввиду того, что «времен суровость» все-таки смягчилась, отвергают из общества…

Очевидно, что само противопоставление религиозного и эстетического ущербно, ибо эстетическое тоже является промыслом Божьим. Такое противопоставление ничем не отличается от приснопамятного «эстетического отношения искусства к действительности», с той лишь разницей, что теперь это материалистическое воззрение навязывается именем Бога…

Ново ли такое противопоставление? Нет, конечно. Противопоставление веры и художества имеет давнюю и не такую простую историю, как это может показаться на первый взгляд. Примечательно и то, при каких условиях художество, поэтическое творчество изгоняется из общества. Об этом сказано давно, вполне определенно и так, словно это писано про наши времена. Имею ввиду, конечно, «Откровение святого Иоанна Богослова», где сказано, что художество изгоняется тогда, когда Вавилон, город крепкий пал и «сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу»: «И голоса играющих на гуслях и поющих, и играющих на свирелях и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет; не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе;»

Примечательно и то, что запустение хозяйственное является следствием запустения художественного, то есть духовного и мировоззренческого. Да и понятно, ведь в начале было Слово… Кто помнит теперь о том, что и наша «революционная перестройка» началась с изымания литературы из общественного сознания, с насаждения книжного «рынка», к культуре вообще неприложимого, а уж потом, как следствие и неизбежность началось разорение и хозяйственное…

Попутно скажу, что Художество и Вера не могут быть противопоставлены по определению, если, конечно, перед нами именно художество, то есть образное мышление, а не испражнения каких-то психо-мировоззренческих аномалий. А если они все-таки противопоставляются, то это ни о чем более не свидетельствует кроме как о нашем несовершенстве. Как, впрочем, не могут быть поставлены в альтернативное положение вера и наука, что убедительно доказано Василием Розановым. Не может художество быть противопоставлено вере потому, что и художество тоже является творением Бога, и обособлять, выделять его и противопоставлять чему-то, нет никаких оснований.

Собственно говоря, это положение и отстаивал в стихах и, особенно, в последнем диалоге «Поэт и монах» Юрий Кузнецов. Но не кощунственен ли сам по себе такой диалог поэта с монахом? Литературная традиция знает подобные диалоги. Скажем, у Пушкина было ведь не только стихотворение «Поэт и толпа», но и «Исповедь бедного стихотворца», представляющее собой диалог священника и стихотворца, сравнить которое неленивому и любопытному литератору с последними стихами Юрия Кузнецова было бы чрезвычайно любопытно.

Есть еще одно объективное и основное обстоятельство, которое, вполне возможно, бессознательно, интуитивно подвигло Юрия Кузнецова обратиться к Христу. Это то, что мы переживаем снова революционную эпоху. Правда, это странная революционность, от народа старательно сокрывается до такой степени, что люди в массе своей не отдают себе отчета в том, что если эхо единственного холостого выстрела «Авроры» блуждало по стране семьдесят лет, то можно предположить, что эхо выстрелов боевых из четырех танковых пушек по парламенту в 1993 году будет блуждать не менее… Да и понятно, ведь после революционного варварства миновавшего века, снова, как ни в чем не бывало, подсовывать «революционные ценности», вместо народных и национальных, уже невозможно…

Но вооруженный переворот в стране не тот факт, который может забыться, который можно умолчать и заслонить иными представлениями, ибо он определяет пока всю дальнейшую государственную и народную жизнь, духовно-психологическое состояние общества. Однако, мы снова живем в революционную эпоху, поддерживаемую в иных идеологических мотивациях и формах. Но всякая революция по определению является богоборческой, даже если произносятся декларации о вере и возводятся храмы, часто, к сожалению, как теперь, пустующие… А потому во всякую революцию во всей остроте встает вопрос о Боге и о вере. И здесь Юрий Кузнецов следовал традиции Александра Блока, и его поэмы «Двенадцать». Вполне возможно бессознательно и интуитивно. Особенность же его, а значит, и нашего времени в том и состоит, что открытый атеизм в свое время был более определенен, и может быть, менее разрушителен, чем облеченный в бесконечные декларации о приверженности вере и Христу…

Известны обстоятельства создания поэмы «Двенадцать» А. Блоком. Христос как-то туманно и невнятно мелькнувший в финале поэмы, не нравился и самому поэту. Но мелькнул он там неслучайно, так как был связан с трудными переживаниями поэта, и с царившей в обществе духовно-мировоззренческой ситуаций. Но примечательно, что уже после написания поэмы, а не до этого, как вроде бы должно быть, поэта посещает страшная мысль, как он ее записывает в дневнике: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Иисуса, который идет с ними сейчас, а в том, что именно он идет с ними, а надо, чтобы шел другой». И уточняет в записной книжке: «Что Христос идет перед ними — несомненно. Дело не в том, «достойны ли они его», а страшно, что опять он с ними и другого пока нет; а надо Другого? — Я как-то измучен…»

То есть, преобладавшая мысль во времена Блока заключалась в поисках другого, в смене веры. И Блок, через страшные думы, остался все-таки с Ним. Что произошло с теми, кто избрал другого, хорошо известно. Скажем, на примере Л. Толстого,— как великий писатель превратился в «зеркало русской революции». Но это отдельная, самостоятельная тема, нашим литературоведением старательно обходимая. Для нас же важно было отметить то, что обращение А. Блока к образу Христа было продиктовано поисками другого символа веры, и что он в этом искушении устоял. В этом отличие эпохи А. Блока с временем Ю. Кузнецова, трудные и страшные мысли которого были связаны уже с иным,— с муками возвращения к вере, с муками возвращения к Христу. Не беря в расчет этого стремления поэта и, кстати, всего его поколения, ничего нельзя понять в его, так сказать, христианских поисках. Все просто и ясно только начетчикам и ортодоксам типа В. Хатюшина, сменившим вчерашние идеологические фетиши на иные и никаких мук возвращения к вере, не знающих, судя по их проповеднической позиции. Примечательно, что именно эту особенность судьбы и поэтического мира Ю. Кузнецова заметили прежде всего наиболее проницательные его читатели. К примеру, Вячеслав Лютый: «Это жизнь человеческого духа, постепенно созревающего и впитывающего в себя христианский уклад» («Литературная газета», № 5, 2005 г.)

Но ведь те муки возвращения к вере, которыми терзался Юрий Кузнецов во многих стихах, в поэме о Христе и в диалоге «Поэт и монах» в русской литературе вовсе не являются абсолютной новостью. Приведу для примера стихотворение Михаила Лермонтова «Молитва», в котором он в юном возрасте прозрел эту истину и которому наши нынешние ортодоксы от христианства могли бы с таким же рвением, предъявлять свои, заведомо известные претензии, оставив в покое Кузнецова, ибо у Кузнецова было больше оснований терзаться этой дилеммой, так как он жил в атеистический, «самодовольный аварийный век»:

Не обвиняй меня, Всесильный,
И не карай меня, молю,
За то, что мрак земли могильный
С ее страстями я люблю;
За то, что редко в душу входит
Живых речей твоих струя;
За то, что в заблужденье бродит
Мой ум, далекий от тебя;
За то, что лава вдохновенья
Клокочет на груди моей;
За то, что дикие волненья
Мрачат стекло моих очей;
За то, что мир земной мне тесен,
К Тебе ж проникнуть я боюсь,
И часто звуком грешных песен
Я, Боже, не Тебе молюсь.
Но угаси, сей чудный пламень,
Все сожигающий костер,
Преобрати мне сердце в камень,
Останови голодный взор;
От страшной жажды песнопенья
Пускай, Творец, освобожусь,
Тогда на тесный путь спасенья
К Тебе я снова обращусь.

Как видим, здесь тоже — противопоставление веры и песнопенья, художества. Поэт тоже не соглашается покорно с ним, оспаривает его, находя для этого форму молитвы, ища за право песнопенья милости у Всевышнего. При этом нисколько не сомневается в бытии Божием. То есть, соотношение художества и веры является извечным положением в русском самосознании. И разрешалось оно, как видим, совсем не так, как это видится ныне ортодоксальным полемистам: не в пользу того или другого, но — и то и другое, без всякой противопоставленности и взаимоисключающего выбора, ибо все на этом свете, в том числе и поэтическое творчество, пребывает в мире по воле Божией.

Некоторая же полемичность и заостренность в диалоге Ю. Кузнецова «Поэт и монах» закономерна и вполне понятна. Ведь это муки возвращения к вере людей, родившихся и выросших в атеистическом веке:

И с отчизной и с Богом на ты,
Мы живем, как жестокие дети.

По предлагаемой нам обыденной логике все должно быть ясно и просто: восстановили храмы, вернули на свое исконное место лики, а с ними как бы сама собой должна вернуться и вера. Но что-то так просто не получается. И это уже очевидно со всей определенностью. По логике же Ю. Кузнецова, как живого и чуткого человека, все гораздо сложнее. В том-то и дело, что, как пишет Ю. Кузнецов в стихотворении «Вина»:

Потускнели скорбящие лики
И уже ни о ком не скорбят.
Отсырели разящие пики
И уже никого не разят…

Примечательно в этом отношении стихотворение «Икона Божьей Матери»:

Кто на веру из нас не тяжел!
Кто по деду из нас не безбожник!
Всякий сброд через хату прошел,
В нашей хате растет подорожник.

По обыденной логике, предполагающей формальное и скорое возвращение к вере, явление Божьей Матери является, безусловно, благостным знаком. Совсем иначе все обстоит в мире Ю. Кузнецова. Это знак какой-то неведомой беды. Явление Божьей Матери предстает каким-то недобрым знамением:

Проступает в оконном стекле
Божьей Матери образ печальный.
Это знак! Это знак не простой!
Что-то страшное с нами случится.
Побирается образ святой
И живыми слезами сочится.