«Зарин-Тадж села на один из корней чинары, который уходил вглубь, точно хищная рука, и заметила еще, что на высоте ствола росли камни. Должно быть, река в свои разливы громила чинару под корень горными камнями. Но дерево въело к себе в тело те огромные камни, окружило их терпеливой корой, обжило и освоило и выросло дальше, кротко подняв с собою то, что должно его погубить.»

Поэт не только не скрывает подобных «заимствований», но и напоминает о нем в диалоге «Поэт и другие»:

Он у Платонова украл
Чинару с горными камнями.

В стихах Юрия Кузнецова постоянно чувствуется то, что А. Пушкин определял так: «Учусь удерживать вниманье долгих дум». Он как бы постоянно держит в сознании весь духовный и исторический путь народа. В такой мере это встречается разве в поэтическом мире самого Пушкина, да у Блока. Можно сказать, что как Пушкин подводил итоги веку миновавшему и определял пути русской поэзии и народного самосознания, так это же довелось свершить потом Блоку в его трагическую революционную эпоху. Так же и Кузнецов как бы подводит итог русской поэзии ХХ века и определяет ее пути в дальнейшем, если только ей суждено быть вообще… Как Пушкин и Блок, так же и Кузнецов как бы держал в своем сознании весь путь русской поэзии и русского самосознания. Причем, со времен дальних, можно сказать изначальных. И вовсе не случайно он перекладывает «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона.

Это нисколько не умаляет других поэтов, его предшественников и его современников, талантливых и одаренных. Я говорю только о такой участи поэта, определяемой с точки зрения самосознания народа, которая выпадает далеко не каждому поэту и только на определенных этапах нашего общего развития. В этом отношении он имел полное право сказать:

Одинокий в столетье своем,
Я зову в собеседники время.

Увидеть в этом гордыню, значит не различить того значения поэта в русской поэзии и в русском самосознании, о котором я говорю.

Юрий Кузнецов, можно сказать, продолжил, если не завершил тот довольно странный спор, который ведется в русской литературе изначально, с первого памятника, которым и начинается наша литература — «Слова о законе и благодати» Митрополита Илариона. О чем этот спор? О соотношении культуры и цивилизации, о вере, о том как сохраняется дух человеческий среди злых сил этого мира, об узких и широких вратах, коими человек входит в царство Божие: «Входите тесными вратами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими» («Евангелие от Матфея», 7,13). В конце концов, это спор о судьбе России, о путях ее жизни и выживания.

Этот спор, уже вполне определился и дошел, по сути, в неизменности до Кузнецова, до наших дней со времен Пушкина, в его полемике с Чаадаевым, точнее, наоборот,— с полемики Чаадаева с Пушкиным. И в стихах Кузнецова есть не только намеки на это, но вполне определенные указания:

Тут система, ну а мы стихия,
А за нами матушка Россия.

Что же это была за противопоставленность в общественном сознании и была ли она вызвана какими-то духовными и мировоззренческими задачами России? Или же была продиктована тем уровнем и мировоззренческим состоянием общества, когда казалось, что с помощью идеи самой по себе, как некой универсальной отмычки, можно наибыстрейшим и наикратчайшим путем достичь духовных и социальных целей. В результате этого, культура вообще, и литература в частности, ставилась в служебное, в подчиненное отношение к идее, тем самым, лишаясь относительной самостоятельности и самодостаточности. В конце концов, все свелось к тому, что литература стала рассматриваться лишь с точки зрения утилитарной, лишь как теория освободительного движения, то есть средство борьбы со своей государственностью и обществом…

Нельзя сказать, что это свершилось как бы само собой, по каким-то объективным законам. На литературном поле шла ожесточенная борьба с бесцеремонным насилием. И тут надо сказать, что когда рассматриваешь жизнь народа с точки зрения общественного сознания, бытующих идей, трудно заметить поступательное движение на довольно большом периоде истории. Зачастую одни и те же идеи, варьируясь, видоизменяясь, принимая иные личины, сохраняются с поразительной неизменностью. Так доводы в споре Чаадаева с Пушкиным, мало чем, отличаются от доводов в полемике Белинского с Гоголем. В основе их — превратно понятая, искаженная картина мира, а вместе с тем и истории России, ее особенностей и месте в мировой цивилизации. Как правило, Россия понимается не как своеобразная и отличная от других стран, а — «отстающая», которой, требуется «переделка» и «перековка». То есть естественное многообразие мира сводится к единообразию, чреватому социальными потрясениями и катаклизмами.

Эпоха Юрия Кузнецова, наша эпоха характеризуется тем, что идеи, столь долгое время почитавшиеся передовыми и прогрессивными, получили полное развитие, вызвав далеко не те жизненные положения, которые от них ожидались. Вместо социального благоустройства мира получился его духовный кризис. Теперь уже «революционные ценности» как, безусловно, прогрессивные, вместо духовных и народных проповедовать стало невозможно. Казалось бы, в такой ситуации наша общественная мысль ввиду столь богатого и трагического опыта обратится наконец-то к духовности и народности. Ан, нет. Она предприняла опасное идеологическое шулерство для того, чтобы, несколько видоизменив прежние идеи, снова проповедовать их как «передовые» и «прогрессивные».

Это подтверждается и тем, что спор, проходящий через всю русскую литературу — от полемики Чаадаева с Пушкиным, Белинского с Гоголем, альтернативной противопоставленности Ф. Достоевского и Л. Толстого — все еще не получил объективного объяснения. Смею утверждать, что этот спор поддерживался не только революционной риторикой, но и прямыми подтасовками и искажениями. Но это — уже самостоятельная, отдельная тема.

В советский период традиционного спора направлений уже не было. Он глухо давал о себе знать лишь в конце этого периода. А потому у Кузнецова и не было достойного оппонента. «Я в поколенье друга не нашел», «Одинокий в столетье своем» — это не гордыня, и не гипертрофированное самомнение, а именно та особенность ситуации и положения в ней поэта, о которой я говорю.

И главное — поэт, как величина непреходящая, вносящая в мир гармонию, оказывается самым уязвимым на исторических изломах времени, ибо ранее нас знает последствия этих изломов, наши пути и перепутья. Есть у поэта страшное стихотворение «Последняя ночь» («Я погиб, хотя еще не умер…»), написанное в 1993 году:

Я видел сны врагов природы
А не только сны моих врагов.
Мне приснилась ненависть свободы
В ночь перед скончанием веков.

Эти мучительные строки свидетельствуют о том, что поэта в России убивают не пули Дантеса или Мартынова, а отсутствие воздуха, в котором можно дышать. Всей своей жизнью и, к сожалению, ранним уходом из нее Юрий Кузнецов подтвердил эту странную и трагическую закономерность русского мира…

Для того, чтобы постичь поэта вовсе не обязательно с ним встречаться. Ведь большего, чем выражено в его стихах, он при личном общении дать не может. Тем более, что Юрий Кузнецов был человеком необщительным.

Его стихи вошли в мою жизнь с ранней юности, с его первой книги «Гроза», изданной в Краснодарском книжном издательстве в 1966 году, когда я заканчивал среднюю школу. Эту, полу-изъеденную мышами книжку я нашел потом, через многие годы в станице, на чердаке отцовского дома. Особенно мне нравились его армейские стихи, так как я стал курсантом Орджоникидзевского (Владикавказского) высшего общевойскового командного училища. Помню их наизусть до сих пор:

Я обживаю третий год окоп,
Вон выцвели погоны на шинели!
Мне жизнь морщины нанесла на лоб
Глубокие, как смотровые щели.

А по ночам солдатский тих редут.
Солдаты бредят, как любовью, снами.
И в бой идут, и вечно в бой идут
Под Родиной, развернутой, как знамя.

Но я не сплю, я на посту стою,
В застегнутой на все крючки шинели.
Стихи пишу -
как будто бы смотрю
На мир сквозь строчек смотровые щели.

Потом мы встречались с Юрием Кузнецовым в Подмосковье, на Блоковских праздниках поэзии в Шахматово и в Солнечногорске, где я тогда жил. Об одной из таких встреч осталась надпись на его знаменитой книге «Во мне и рядом — даль»: «Дорогому земляку на земле Блока. Сердечно.» — 1 августа 1976 года. Потом были мимолетные встречи. Однажды он прислал мне свою книгу «Душа верна неведомым пределам» с надписью: «С пожеланием всех благ. 16.04.1987 г.» И письмо в четыре строки с просьбой прислать его фотографию в Шахматове — у Блоковского камня. Да еще как-то я зашел в редакцию «Нашего современника», где он в последнее время работал. И он подарил мне свою книгу «Путь Христа». Вот и все.

Он был всегда молчаливым, сосредоточенным в себе, а потому каких-то пространных разговоров у нас не получалось. К тому же то, чем болел я — нашей общей малой родиной — Кубанью, он, как видно, уже давно отболел.

Надежды запах стал несносно горек,
И почерствел воспоминаний хлеб.
Я позабыл провинциальный город,
Где улицы выходят прямо в степь.

Эти мимолетные встречи с Юрием Кузнецовым теперь дороги и трогательны. Но поразило меня другое — его удивительное чутье поэта, который, как и всегда, успевает все и вовремя.

Я составлял книжку талантливого поэта из Кореновска Николая Зиновьева «Дни, дарованные свыше» (М., «Ладога-100», 2003 г.), восхищался его стихами. Юрий Кузнецов стихи Зиновьева знал, но знакомы они не были. И вот вроде бы вдруг, незадолго до смерти, он посылает свою книжку Николаю Зиновьеву в Кореновск. Хочется думать, что тем самым благословил нового поэта. И хотя он сетовал в стихах на то, что некому передать классическую лиру, все-таки отыскал поэта, как думается теперь, своего преемника. Это чутье поэта, не всегда нами замечаемое, и было основным его дарованием. Просто в этом, последнем поступке оно сказалось наглядно и неоспоримо.

О том, что Юрия Кузнецова мало кто действительно понимал, реально оценивал уровень его дарования и масштаб личности, свидетельствует реакция, последовавшая на память о нем сразу после его кончины. Впрочем, это определялось общей духовно-мировоззренческой ситуацией в литературе, которая переставала быть литературной…

Одним из первых воспоминаний о поэте стало воспоминание «любовницы». Лада Одинцова в журнале «Дон» (№ 11–12, 2005) опубликовала свои откровения «Могучая кучка в русской советской литературе». Это воспоминания поэтессы, считающей себя «первой Национальной Поэтессой за всю русскую историю» (именно так написано в тексте). Но если она столь неадекватно оценивает себя, как верить ее писаниям о поэте и взаимоотношениям с ним?.. И главное — с «любовницы» ли должна начинаться наша память о поэте? Или таков «дух» и «спрос» времени? Речь вовсе не о запоздалой защите нравственности поэта, в которой он не нуждается. Поражает то, что перед публикаторами даже не встает вопрос о том, что можно публиковать о выдающемся человеке, а что пока нельзя… Ведь юбилейный вечер поэта в ЦДЛе проводила вдова с дочерьми, а не «любовница»…

Талантливый поэт из Галича Виктор Лапшин публикует в «Нашем современнике» (№ 2, 2006 г.) письма поэта к нему. О том, все ли письма можно и нужно публиковать писал Виктору Лапшину сам Юрий Кузнецов в ответ на его попытку опубликовать послания к нему Георгия Свиридова: «Его письма к тебе представляют ценность только для тебя». Но это не расслышал Виктор Лапшин и опубликовал среди прочих письмо поэта от 29.08.89 г., в котором тот недобро отозвался о своей жене, может быть, в минуту раздражения. Не цитирую это письмо в доказательство сказанного, так как оно не должно быть пока опубликованным.

Ну и высшим проявлением этой человеческой глухоты явилась телеграмма С. Филатова, одного из основных творцов «демократической» революции и расстрельщиков парламента. Он поздравил поэта с Новым «)): годом, поэта, скончавшегося 17 ноября 2003 года… Понятно, что это не просто неосведомленность человека, патронирующего выращивание молодых литераторов, исключительно либерал-революционной ориентации, то есть новых идеологов на поприще литературном. Как справедливо отмечено в редакционном пояснении «Нашего современника»,— это жест сродни дъяволиаде «Мастера и Маргариты»… Надеюсь, этот запредельный факт скажет читателям сам за себя — о степени разрушенности цивилизованного жития в России, о степени интеллектуального и нравственного падения людей, полагающих, что они заняты культурой…

Всей своей жизнью и творчеством Юрий Кузнецов явил нам прекрасный пример того, как поэт должен и может бережно нести свой крест, не ссылаясь на внешние обстоятельства и неблагоприятное время. Такие ссылки на внешние обстоятельства не могут быть извинительными и потому, что под «время» подстраиваются только люди слабые и безвольные, и потому, что тем или иным время делают сами люди. Поэт же живет в том времени, которое ему выпадает.