То, что русская литература теперь по сути изъята из общественного сознания — факт очевидный. Разгром русской духовной традиции состоялся. Правда, как национальная трагедия это пока не осознается. Не осознается по многим причинам, но главным образом из-за лукавой неоидеологической запутанности, то есть новой идеологизированности общества, на сей раз либеральным фундаментализмом и радикализмом, что по сути исключает формирование в общественном сознании правдивой и четкой картины происходящего… Литературных событий мы не наблюдаем уже давно. И не только по причине разрушенности литературно-художественного процесса и информационной изолированности авторов с читателями, но и из-за качества самих текстов. Идеологическая ситуация провоцирует художников ввязываться в нее, скатываться на декларации расхожих понятий, зачастую приблизительных и даже ложных. И далеко не многие находят в себе силы, чтобы устоять пред этими земными соблазнами.

Удивительно, что на этом фоне поэзия Николая Зиновьева из Краснодарского края стала действительным и безусловным культурным событием, хотя бы в литературной среде. Особенно после выхода его поэтических книги «Дни, дарованные свыше», (М., «Ладога-100», 2003 г.) и на «На самом древнем рубеже» (Краснодар, 2004 г.) И, как думается, это произошло, несмотря ни на что, потому, что Николай Зиновьев бережно несет свой крест поэта, помня завет Александра Блока, что природа поэтического творчества неизменна, ибо она касается самого духовного существа человека, что «несовременного искусства не бывает» и что «никаких особых искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так».

Он, как и должно поэту, сдержан и немногословен. «Все, переживаемое нами,— пишет он,— надо пережить. В этом — наш крест. Понять, осознать это — уже половина успеха. Не впадать в истерику и панику, найти и суметь ухватиться за спасительную мысль, которая станет и щитом и мечом — это вторая половина дела. Все это неизбежно приводит к православию». И он действительно находит в себе то духовное сосредоточение, без которого подлинного поэтического творчества не бывает.

О том, что в нашу литературу пришел большой самобытный поэт стало ясно, когда появилось его стихотворение «Меня учили: «Люди — братья…», в котором сошлись основные мысли нашего времени, над которыми мы бьемся и в пределах которых удается удержаться далеко немногим. Это — пересмотр былых ценностей и в то же время не отрыв от традиции, не обличение и не нигилистическое отрицание, а вместе с тем — глубочайшая вера в человека:

Меня учили: «Люди — братья,
И ты им верь всегда, везде».
Я вскинул руки для объятья
И оказался на кресте.

И с этих пор об этом чуде
Стараюсь все-таки забыть.
Ведь как ни злы, ни лживы люди,
Мне больше некого любить.

Здесь уже проглядывает блоковская традиция. К примеру, в раннем стихотворении А. Блока «Когда в листве сырой и ржавой…» — «Пред ликом родины суровой я закачаюсь на кресте…» И он остается верен этой традиции и в дальнейшем. У него много стихов о России. Так же как и А. Блок писал о России тогда, когда она рушилась, так и Н. Зиновьев пишет о судьбе страны в новые ее трудные времена. Тогда ведь тоже писали о России по-разному. Достаточно вспомнить Андрея Белого с его безответственными декларациями о том, чтобы родная страна рассеялась в пространстве… А когда она действительно рассеялась, писал панические, переполненные животного страха письма тому же Блоку, о том, что скоро начнутся жертвоприношения. Словно он и не был причастен словом своим к этому несчастью…

Стихи о России Николая Зиновьева и по своему строю и по той ситуации в обществе, в которой они появляются, находятся именно в блоковской традиции:

Хватит ныть! Отголосили.
Время бить в колокола.
А иначе о России
Завтра скажут: «Да, была…»

Даже «колокола» тут помянуты блоковские. Вспомним: «Иль, может, лучше не прощая, Будить мои колокола, Чтобы распутица ночная От родины не увела…»

В стихах Николая Зиновьева последнего времени появляется глубокая мысль о судьбе России не самой по себе, а в общей нашей мировой участи: «И чувства скорби мировой Еще темней, еще острее…»

Давно по миру слух ползет,
В умах, родившись не убогих:
Россия скоро упадет.
Не веселитесь, наперед!
Коль упадет — придавит многих.

А может статься, что и всех.
Что, кроме мокрого следа,
Тогда останется от мира?
Молитесь лучше, господа,
За нашу Русь, а то — беда.

Так мне пророчествует лира.

Следует отметить в его стихах и другую традицию — тютчевскую,— когда глубина и масштабность мысли не умаляет совершенства поэтических творений.

Если сравнивать творчество Николая Зиновьева с более поздней историей русской литературы, то его сближают с Николаем Рубцовым. И, как думается, не вполне оправдано. Рубцовская захлестывающая эмоциональность была возможна только в его время. Николай Зиновьев здесь ближе к Юрию Кузнецову, по сдержанности, глубине и необычности поэтической мысли. И этим он незримо связан с нашим невнятным временем, ибо, если чего и не хватает нынешнему обществу, так это осмысления происходящего, стройной мировоззренческой картины современности, причинно-следственной последовательности событий.

Такое,— вне литературно-художественного процесса,— существование поэта, отстаивание им права поэзии в то время, когда она гонима и крамольна, требует мужества и стойкости, и по своему характеру трагично. Именно поэтому у Николая Зиновьева много стихов о поэзии, о ее природе и предназначении, о положении поэта в обществе, в которых чувствуется боль, как в четверостишии «В больнице»:

Эта, с запахом мерзким палата,
И на стенах решеток штрихи.
Не высокая слишком ли плата
За ненужные людям стихи…

Безусловно, таким духовным стоицизмом Николай Зиновьев и восстанавливает литературную традицию. К сожалению, один из немногих… Ведь такое быстрое падение литературы в наши дни только потому и стало возможным, что слишком уж многие писатели, усыпленные последним благополучным периодом советского времени, в нем состоявшиеся, в новых условиях во многой мере растерялись, не нашли в себе интеллектуальных сил для осмысления происходящего и даже… побежали из литературы, как с тонущего корабля, словно не подозревая, что именно на такой трудный час художник и приходит. Анатолий Знаменский в свое время писал о том, что «мы столкнулись с фактом прямой измены именно в нашей среде». Достаточно сказать, что один из самых известных на Кубани писателей в советское время Виктор Лихоносов в самое трудное время подавления культуры «рынком», к ней вообще неприложимом, прямо заявил о закрытии литературной «лавочки»: «Уж если закрывать лавочку с писательством, то сделаем это по-братски… наделим всех «земелькой» сколько сможем, попрощаемся и будем сидеть дома, вспоминать о том, что мы когда-то были писателями, а теперь стали нищими. Но в душе останется мгновение честности и человечности. Да, был такой миг на земле — новая эпоха съела нас. Ну что ж, а попрощаться надо по братски, благородно» («Кубанский край», ноябрь 1995 г.). Никакого братства и честности, тем более благородства в такой позиции писателя, конечно же, не было, а были обыкновенное малодушие и отступничество от литературы, а стало быть и от народа, брошенного в бедственное положение, и — от самого себя, ибо литературному труду отданы многие годы… Но почему один из самых известных в крае писателей предложил закрыть писательскую «лавочку», проявив мелкий расчет и корысть тех же лавочников?.. Неужто лишь потому, что с помощью литературы стало невозможно устраивать свои чисто житейские дела? Если «начальство ушло», то никуда не ушла великая русская литература, и ее достоинство выпадает нести ныне работающим в ней писателям… То есть советские писатели в своем большинстве в то время, когда наконец-то предоставилась возможность быть просто русскими, а не советскими (так и определяется литература — по языку, а не по идеологии), таковыми стать по сути не смогли, не нашли для этого в себе смелости, духовных и интеллектуальных сил… Справедливо писал Андрей Нуйкин о такого рода литературном предательстве в наши дни: «Время виновато? А, может быть, все-таки не время, а мы?.. Искусство в ответе за уровень духовности общества. И если охраняемый ею объект подвергся нападению, то бегство с поста — преступление, достойное высшей меры наказания. Для писателя высшая мера — равнодушие читателей». («Литературная газета», № 2–3, 2005 г.)

Поразительно, что по прошествии десяти лет, когда прояснилось, что ни страна, ни народ, ни литература, естественно, не могут быть закрыты в три дня, как бакалейная лавка, В. Лихоносов запоздало заявляет о возвращении в литературу. А куда, зачем и почему из нее собственно уходил? Да и возможно ли при этом действительное возвращение в литературу вообще?.. Нет, конечно.

Такое отступление о нравах в нашей литературной жизни в сложные «реформаторские» годы совершенно необходимо, так как без него будет не вполне ясно положение и состояние писателей, которые и в самое трудное время, как и подобает художникам, остались верными себе, литературе, народу, помня о том, что талант — не право, а обязанность. Тем более тех писателей, которым выпало, как и Николаю Зиновьеву, в это невнятное время входить в литературу…

Конечно, та беспросветная пока ситуация в литературе, которая теперь сложилась, зависела от многих факторов: революционно-демократической «традиции» в Х1Х веке, вплоть до крушения России в начале ХХ века, положения литературы в советский период с его «революционными ценностями», а не народными ценностями и не национальными интересами, ее по сути изъятие из общественного сознания после «демократической» революции в наше время. Но это так сказать внешние воздействия на литературу и самосознание народа, в революционные эпохи неизбежные. Я же говорю о самосохранении литературы как формы народного самосознания. И тут в старшем и пока последнем в России поколении «деятелей культуры» наблюдается какая-то поразительная и непростительная инертность в представлениях о литературе. К примеру, на «Круглом столе «Литературной газеты» Анатолий Салуцкий вроде бы справедливо говорил о соотношении литературных направлений или, как он называет «ветвей»: «Даже в тоталитарные времена цензуры и агитпропа шла активная полемика между двумя этими ветвями русской культуры. Были журналы «Октябрь», «Молодая гвардия» и был «Новый мир». Сегодня такой полемики нет, сегодня желание наглухо исключить одну ветвь культуры. Поэтому вот уже добрый десяток лет не приглашают на телевидение Василия Белова, крайне редко увидите там Валентина Распутина, Юрия Бондарева, Михаила Алексеева…» («Литературная газета», № 36, 2005 г.)

Формально все вроде бы верно. Но ведь названы имена достойных писателей, уже давно совершивших свой творческий подвиг, да и по возрасту и состоянию здоровья уже не могущих быть властителями дум в новых условиях. Да что ж мы в самом деле столь неповоротливы и инертны… И это в то время, когда на глазах уже уходит безвременно из жизни новое поколение литераторов — пятидесятилетних-шестидесятилетних, оставшихся народом по сути не прочитанных и тоже свершивших свой пока что неведомый подвиг — Юрий Кузнецов, Юрий Беличенко, Николай Дмитриев, Вячеслав Дегтев… И сколько их еще неведомых честно трудится в литературе, без всякой надежды пробиться к читателю и получить на свое слово хоть какой-то отзвук…

Недосуг читать? Невозможность узнать их из-за мизерных тиражей? Но об этом и речь. То, что целое поколение писателей, а значит и самосознания народа оказались неведомыми, не является чисто литературной проблемой, но — организационной, информационной, издательской… Нельзя же играть в литературно-художественный процесс в то время, когда он уже давно разрушен. Ведь от верной оценки нашего положения зависит и характер действий, а значит и наше спасение. Но о судьбе этого неведомого и уже уходящего поколения писателей можно сказать разве что дневниковой записью Александра Блока 1913 года: «Самый жестокий вид гонения — полное равнодушие».

Похоже, что старшее и повторюсь, последнее пока поколение «деятелей культуры» все еще действует по старым, давно рухнувшим принципам и понятиям советской поры, где главное — некие, уже давно потускневшие и еле припоминаемые амплуа, «заслуги» былых времен, которых уже никто не помнит, но не тексты… Собственно о литературных текстах речь уже давно не идет. И это вполне устраивает новых устроителей мира, которым культура мешает, а литература и вовсе ни к чему, ибо она высвечивает их убожество.

В наше время, говоря словами А. Григорьева, окончательно «утрачена вера в поэта как в пророка, как в провозвестника правды, с другой стороны, принято, что если и появится пророк, то он непременно должен явиться с словом ненависти и вражды». То есть обличающего, отравленного нигилистическими ядами. Тем самым приумножающего зло, а не любовь в этом мире.

И все же в и в такой нелитературной ситуации Николай Зиновьев не только состоялся как поэт, но и заявил о себе в общероссийском масштабе. Конечно, благодаря явной самобытности и оригинальности его таланта. Его лаконичные, точные, бесстрашной искренности стихи подчас знают не только по книгам и публикациям, но запоминают и передают что называется из уст в уста, в чем мне приходилось убеждаться. Такого в нашей литературе последнего времени уже давно не было.

Поразительно, что в Краснодаре в это трудное время становления поэта так и не была издана его приличная книга. Даже тогда, когда администрация выделяла средства на издание книг местных писателей. На родине поэта, как пишет мне один кубанский поэт, Николая Зиновьева тихо ненавидят. Из зависти, конечно, и за несомненный талант. Журнал «Родная Кубань», литературным изданием, конечно, не являющийся, принципиально дает лишь отдельные стихи поэта в ряду местных графоманов, не в пример, скажем, журналу «Дон», представляющего поэта широко.

Член президентского Совета по культуре, художественный руководитель Кубанского казачьего хора В. Г. Захарченко, плачущий над стихами Николая Зиновьева, по его собственному выражению, как говорится, палец о палец не ударил, чтобы помочь поэту в издании книги… За этим видится какое-то непонимание что ли всей исключительности нынешней ситуации в культуре. Все судится по прежним меркам советской поры…

Составив книгу стихов Николая Зиновьева, я два года уговаривал местную писательскую организацию издать ее. Но тщетно (секретарь писательской организации П. Е. Придиус). Издавали никому не нужные фолианты политизированной и псевдопатриотической жвачки, но только не поэта. И только благодаря почитателям таланта Николая Зиновьева, истинных патриотов из Кореновского района в Москве удалось выпустить составленную мной книгу «Дни, дарованные свыше». Благодаря так же «Литературной России» и «Литературной газете» поэзия Николая Зиновьева вошла в общественное сознание нынешнего нелитературного времени.

Он явно выбивается из того направления мысли, из той системы ценностей, ценностями не являющимися, которые навязываются нашему обществу. Сострадание к человеку, верность духу народному, безоглядная искренность — вот чем дышат его стихи, и что мы растеряли на перепутьях «реформаторских» времен. При этом он понимает, что и сам народ находится в странном состоянии из-за постоянно свершаемых над ним духовных и мировоззренческих насилий, из-за приумножения беззакония, по причине которого в людях охладевает любовь:

Всю ночь не сплю. К тебе взываю,
К тебе, о, русский мой народ.
Твое терпение взрываю,
Но стих тебя мой не берет.

Услышь меня, хоть ты и в дреме, -
Аж приросла к щеке ладонь.
Вставай, пожар бушует в доме!
К иконе тянется огонь!

Не дай сгореть твоей святыне,
Возликовать не дай врагу.
…Глас вопиющего в пустыне -
Я сделал все, что я могу…