Казалось бы, коль появился поэт такого масштаба, вроде бы, только радоваться надо, поскольку при свете таланта безусловного значимей выглядят и литераторы посредственные. Это уж закон литературно художественного процесса.

Иначе поступает стихотворец, публицист и прозаик Николай Ивеншев из станицы Полтавской. В беседе со страниц «Литературной газеты» он эдакий прилюдный доносик властям посылает на поэта, на собрата по нынешнему писательскому несчастью. И поскольку он при этом сетует на то, что «критики на Кубани нет», приходится, по праву и долгу критика, прояснить эту ситуацию. У нас ведь всегда сетуют на отсутствие критики, но, конечно, не злопыхательской, а, так сказать, конструктивной, то есть никого не задевающей всерьез.

Нет, не о стихах пишет Н. Ивеншев, уничижая поэта, а о… губернаторской премии, которой Н. Зиновьев удостоен. Премия волнует его больше, чем, собственно, стихи. Да и о каких стихах может быть речь в литературе без текстов, где авторы различаются, скорее, по неким амплуа: «В прошлом году ее получил оригинальный, по-человечески пишущий для детей, Владимир Нестеренко. В этом году — талантливый поэт Николай Зиновьев, за книгу стихов «На самом древнем рубеже». Книга эта — своего рода бодлеровские «Цветы зла»: она описывает все мерзости, которые творятся вокруг,— реквием над погибшей Великой страной. Поразительно, но именно за это Н. Зиновьев получил губернаторскую премию. Аналогии всегда неточны, вручение властями премии за проклятие властей — это такое дело, словно бы Антон Деникин наградил именными часами Клима Ворошилова» (№ 23, 2005 г.)

Нет, не такое это дело, совсем даже не такое. И не «за проклятие властей» отмечен Н. Зиновьев. Сводить его стихи к обличительности, к описанию всех мерзостей, упрощая и оглупляя их в духе незабвенного Н. Г. Чернышевского — нечестно. Это уж и власть понимает, в отличие от писателя, так сказать, собрата по перу. И потом, нелогичность какая-то получается у Н. Ивеншева: поэт талантливый, но никаких иных особенностей, кроме поношения властей, стихи его не имеют, а значит, и премии получать не «долэжон», о чем он и сигнализирует. С чего бы вдруг, уж коль поэт талантливый? И Н. Ивеншев сам же отвечает на этот вопрос чуть ниже, говоря о том, что «появились умные чиновники»… В переводе на нормальную человеческую логику это значит: что же вы, «умные чиновники», даете премию чужому, если я вот, весь ваш, даже лизнуть могу…

Во всем этом, по логике Н. Ивеншева, и по логике нигилистов, которые во все времена едины, виновато время: «время такое». Абсолютно в духе одного из персонажей «Преступления и наказания» Ф. Достоевского: «Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто». Правда, у Федора Михайловича персонаж этот никакой симпатии не вызывает, можно сказать, подленький персонаж. Но тогда почему нынешний писатель уподобляется ему? Потому, что «время такое», и тоже премии, как говорится, хотца. Настолько хотца, что и скрыть этого не может. Другого смысла из этой коллизии извлечь невозможно. Неужели теперь это и называется необычностью, оригинальностью и остросоциальностью?..

Если же говорить о стихах Николая Зиновьева, то он в них не власти дерзит, краевого и районного масштаба, как полагает Н. Ивеншев, но вторгается в наши основные понятия, зачастую стереотипные, и дает возможность взглянуть на них с неожиданной стороны, отходя от расхожих фетишей. Не властям он бросает вызов, а всякой ортодоксии, мешающей нам осмысливать свою жизнь, а значит, и благоустраивать ее. Н. Зиновьев замахивается даже на темы «священные», пересмотру, согласно новым либеральным идеологическим установкам, не подлежащие. Вот одно из его последних стихотворений, присланное мне. Называется оно «Окно в Европу»:

Поэт — холоп народа своего…
Автор

Я жить так больше не хочу.
О, дайте мне топор, холопу,
И гвозди, я заколочу
Окно, постылое, в Европу.
И ни к чему тут разговоры.
Ведь в окна лазят только воры.

Какая уж тут критика местной власти, пред которой столь подобострастно и откровенно лакейски заискивает писатель из станицы Полтавской, рассчитывая при этом на реноме оригинала. Тут, скорее, пристало говорить о тютчевской традиции, когда масштаб мышления автора не умаляет поэтического совершенства его творений.

Выставив поэта, вопреки его текстам, в неприглядном свете, Н. Ивеншев тут же не забывает себя любимого, говоря о том, что в его Красноармейском районе активно занялись книгоиздательством, что район-де и показывает, куда надо идти. «Не барахтаться, а идти — к истокам, к родникам своим». Сказано, конечно, красиво, но только ничего хорошего в этом районном книгоиздании — наспех, без рецензентов, а то и без корректоров, так как ничего, кроме низкопробной самодеятельности, оно не представляет. Никакие это не «истоки» и не «родники», а откровенное рукоделие. О, да, это книги отменной полиграфии, но напичканные такой идеологической ортодоксией советской поры, собранной по давно умершим источникам, что просто диву даешься. И это тогда, когда, казалось, настало время многое переосмыслить в нашей истории и судьбе. Поминает Н. Ивеншев и свою книгу «Самостоянье», естественно, умалчивая о ее авторстве. Это что-то новенькое в литературной практике — хвалить самого себя прилюдно.

Помянутая же краеведческая книга Н. Ивеншева «Самостоянье» сделана столь небрежно, с повтореньем всех идеологических штампов и искажений, чего не может скрыть никакая полиграфия, что писать о ней стоило разве что под рубрикой «скандал». Но какой может быть скандал в «самостоящем» районе…

Общее неблагополучие в литературе на Кубани доведено до прямо-таки свирепства. Это сказалось в той травле Николая Зиновьева, которая здесь развернулась и которую начал Н. Ивеншев. Ну, а коль команда «фас» дана, причем не чиновниками, а писателями вроде, во всяком случае называющимися таковыми, тут же появляется рать ее исполнителей, «доброжелателей» в столь неблаговидном и постыдном деле. И вот «доброжелатели» из самых благих побуждений «исправления» поэта, по их обывательским представлениям идущего якобы «не туда», донимают его уже письмами, выбивая из творческого состояния и доставляя немало переживаний. Раньше такие письма писали в идеологический отдел крайкома партии с непременным требованием жестких мер. Теперь же, в виду того, что литература стала делом «частным», пишут поэту напрямую, без посредников.

Литераторствующий журналист из станицы Полтавской Сергей Базалук предупреждает поэта о нависшей над ним угрозе, которая кроется в том, что у поэта недостает оптимизма, что он «ничего не видит вокруг себя, только стон и только плач», а отчаяние и уныние «есть страшный грех». А потому советует поэту срочно обратиться к Библии и пойти в церковь. И это в то время, когда все творчество Николая Зиновьева пронизано христианскими воззрениями, а сам он из тех людей, кто читает Библию с юности, если не с детства. Об этом свидетельствует его замечательное стихотворение, уже ставшее романсом «Горели высокие свечи…» (см. альманах «Дом Ростовых», № 1, 2006 г.). Я насчитал у Николая Зиновьева более десятка стихотворений, которые так и называются — «В храме».

Вообще умиляет это обращение вчерашних комсомольцев к христианству и Библию-то в руки взявших лишь тогда, когда стало разрешено. Но судя по всему, так и не одолевших её.

Между тем проблема эта в современном обществе не такая простая, как видится ортодоксам, посылающим поэта в церковь. Ведь человеку творческому, оставаясь верующим, как правило и не следует быть воцерковленным, ибо он неизбежно при этом впадет в фундаментализм.

Совершенно очевидно, что апелляция к христианству в травле Николая Зиновьева является лишь поводом. Главное же состоит в том, чтобы Н. Зиновьев «бросил вообще писать. На время». Ну так вообще или на время? Это ведь понятия прямо противоположные. Иными словами, чтобы поэт замолчал, чтобы заткнуть ему глотку из «заботы» о нем, дабы он не мешал графоманствовать и блудить на поприще вроде бы литературном… Вот оказывается чего хотят от поэта. Словно это в его воле. Вспомним стихи Н. Рубцова о поэзии: «Прославит нас или унизит, Но все- равно возьмет свое. И не она от нас зависит, а мы зависим от нее».

Как и следовало ожидать, на мое письмо (мы до этого состояли в переписке) Сергей Базалук ответил, что он «шокирован» тем, что я читаю «чужие письма»… Ах, какая неэтичность с моей стороны и какая щепетильность к формальной стороне дела со стороны моего респондента!.. Я же действительно читаю чужие письма». Даже как-то книжку писем выпустил «Дорогие мои… Письма из Афгана» (М., Профиздат, 1991 г.), которые мне передавали матери уцелевших и погибших «афганцев» с надеждой на их публикацию. В нашем случае ситуация несколько иная, но по сути все та же.

Значит, можно участвовать в делах неприглядных в надежде на то, что о них никто не узнает, а когда это становится известным, прибегать к формальному и ложноэтическому доводу: нехорошо-де читать чужие письма… А посылать гадкие письма поэту хорошо? Если считаешь себя литератором, находи возможность обсуждать его творчество публично, а не с ноткой угрозы предлагать ему замолчать… Ведь поэт — человек публичный и все, что происходит с ним, не может не касаться общества в целом. Тем более в такой ситуации, когда он нуждается в защите от «доброжелателей».

Так как, кроме того, что он «шокирован» чтением чужих писем Сергей Бавзалук никаких доводов в свое оправдание привести не смог, приходится об этом говорить публично. Да, это травля поэта, активизировавшаяся после того, как в Москве в Центральном Доме литераторов прошел с ошеломляющим успехом его творческий вечер. Причина ее, как и во все времена, одна и та же: зависть, как проявление мелкоты души… Почему кубанским литераторам глянется более слава Дантеса и Мартынова? — вопрос риторический, имеющий конкретную психологическую основу, во все времена единую…

Но такова природа таланта безусловного, что чем сильнее на него давят, тем он сильнее проявляется. Вот и эта травля поэта, доставившая ему немало переживаний, обернулась глубоким стихотворением «Филин». И история его создания связана теперь с именами Н. Ивеншева и С. Базалука, о чем, если конечно, устоит литература и мы уцелеем как народ, если верх не возьмут «доброжелатели», литературоведы будут помечать в примечаниях к стихам:

Я птица ночного простора,
За плачи глухие мои,
Наверно, во времени скором
Меня заклюют соловьи.

Они станут вашим кумиром,
Я ж буду забыт, словно тать.
Но плачи глухие над миром
Все будут летать и летать.

Вы их не поймаете в сети
Веселого сна своего,
И как вам не хочется, с этим
Поделать нельзя ничего.

Остается лишь посочувствовать «литературной общественности» Кубани: на литературном безлюдье края появился поэт общероссийского масштаба. По ее «общественности» логике надо срочно что-то делать, предпринимать меры. Вот мы и видим эти «меры» во всей их неприглядности, постыдности и безобразии…