Невыдуманный рассказ

Так, видимо, извечно устроена жизнь человеческая, что смысл и значение свершаемого, происходящих событий открывается нам не сразу, а лишь со временем, запоздало, по прошествии порой многих лет, когда что-либо поправить или изменить в них уже невозможно… Но это не значит, что такая запоздалая правда уже никому не нужна. Она остается все такой же не тускнеющей и необходимой.

Странно и даже как-то обидно, что все так устроено неповторимо и непоправимо. Но вместе с тем это, по всей видимости, и спасительно, дабы никто, зная значение происходящего, не дерзнул по своему произволу вмешиваться в него, нарушая естественный порядок жизни и тем самым, приумножая зло меж людьми. Видимо, так и есть. Скрывали же предки наши смысл святого Писания, спасая его, за трудностью его истолкования. Так что не только знание, но и неведенье, как это ни странно, порой бывает во благо. Ведь все в этом мире происходит не по нашему хотению и велению, а по некоему высшему промыслу, нам неведомому и в земной жизни непостижимому…

Это подтверждается множеством фактов. Один из них и обнажился мне со всей определенностью и ясностью в родной станице. И связан он с историей станичного Троицкого храма — его разрушением и воссозданием, в котором и мне довелось быть крещенным во младенчестве. И не только храма, а его святыней — главной иконой иконостаса Пресвятой Троицы,— которая, как оказалось, со временем выяснилось, имеет свое таинственное бытие.

Пред силой таких фактов не хочется ничего сочинять и придумывать. Может быть, теперь для изверившейся и охладевшей души и расстроившегося разума заметить потаенную закономерность реальной жизни, гораздо драгоценнее какой бы то ни было, самой изощренной выдумки…

В трудные годы воинственного атеизма Троицкий храм в станице Старонижестеблиевской все-таки устоял и не был разрушен. Да, вокруг него бесновались в ночных факельных шествиях с толку сбитые, обезумевшие молодые люди, но храм все-таки не тронули. Церковь оставалась действующей до конца шестидесятых годов миновавшего века. Закрывали храм уже в годы хрущевской «оттепели», которая вопреки своему названию была атеистической, то есть антинародной. Так что точнее было бы называть ее, несмотря на расхожее мнение, похолоданьем.

Находилась же церковь рядом со школой, отделенная от нее лишь редким, потемневшим от времени шатким штакетником, как и водилось испокон веку в России, ибо как известно, подлинного образования без веры не бывает.

Закрывали храм уже на моей памяти, когда я учился, кажется, в четвертом классе. Странность этого действа состояла в том, что идея закрытия церкви, дабы вера, как опиум, не отравляла юные, непорочные души школьников, исходила не только от неведомых нам чиновников, но и от самих учителей. Особенно неистовствовал в этом странном стремлении учитель по фамилии Воловиков. Я и до сих пор помню его — сухого, костлявого, с длинной шеей и огромным кадыком. С горящими в своем неистовстве глазами из под толстых очков. С огромной, неряшливой копной пепельных волос, почему-то всегда торчащих дыбом. Все его существо было томимо и снедаемо каким-то неясным неземным огнем. Был он из тех революционеров-переустроителей всего и вся, которые давно завелись в России, считая свое атеистическое неистовство признаком учености и образованности, хотя оно было источником и причиной лишь несчастий для людей. Казалось, что ко времени моего детства они должны были уже перевестись окончательно, но поди ж ты, опять выплывали из небытия, как только складывалась благоприятная для них ситуация революционного радикализма. Но таким он видится мне теперь из того немыслимого далека, а тогда мы, мальчишки, называли его просто индюком. Мы не понимали смысла происходящего, но то, что свершается нечто нехорошее, недоброе, чего не должно быть меж людьми, чувствовали безошибочно.

Помню, как этот учитель Воловиков, охваченный своей идеей до невменяемости, нервно размахивал руками, доказывая каким-то высоким комиссиям невозможность, немыслимость и недопустимость существования церкви рядом со школой. И добился-таки своего — Троицкий храм, единственный на многотысячную станицу, был закрыт и, видимо, передан школе, так как в нем устроили спортзал, а в его приделах — плотницкие мастерские для обучения нас труду. Позже там недолгое время был кинотеатр со странным названием «Темп». Потом храм и вовсе забросили, и он долго стоял немым укором без крестов, с провалившимся от пожара куполом.

Не сомневаюсь и теперь в том, что двигали учителем-атеистом добрые намерения, как можно лучше обустроить школьников, что не было в его странном снедающем его стремлении, преднамеренного злого умысла. Но теперь, по прошествии многих лет, стало ясно, что эти намерения, вопреки его логике, почему-то не пошли школьникам впрок, что из них вышло нечто прямо противоположное тому, что задумывалось.