Конечно, миропонимание И. Шереметьева страдало классовой фетишизацией, с помощью которой он, как универсальной отмычкой, «разрешал» все проблемы, в том числе и межнациональных отношений на Северном Кавказе. В то время как тот же «пролетарский интернационализм», выдвигаемый в качестве основной закономерности международной жизни — есть неслыханный, ловко сокрытый обман, ни к чему кроме хаоса в обществе и неисчислимым жертвам не приводящий. Сводится он и в повести нашего автора к тому, что народы, мол, сами могут договориться обо всем без участия «начальства» с той и другой стороны. Но ведь каждый народ и каждая страна не могут существовать без своей внутренней государственной национальной иерархии, нарушение которой, под каким бы то ни было предлогом, даже вроде бы самым «гуманистическим», приводит к большим бедам. Прогресс народный и социальный этого не требует, ибо всякий радикализм оборачивается варварством и человеческим падением. Наш железный век, казалось, уже должен был убедить нас в этом.

Правда, И. Шереметьев почти избежал «традиционного», до предела упрощенного и по сути неверного осуждения «царизма» в его политике на Кавказе, хотя именно этого требовали от него критики от идеологии.

Журналисты настойчиво склоняли его писать о «современности», писатели наставляли быть верным марксизму-ленинизму, выискивая в его писаниях идеологические изъяны. Именно идеологические изъяны, а не художественное несовершенство. И в этом упрекали участника штурма Перекопа…

Примечательно, что не все писатели находили в его произведениях эти самые идеологические изъяны. Скажем, В. Монастырев и Г. Степанов вполне доброжелательно отзывались о его «Ольгинском кордоне». Но, скажем, В. Бакалдин, Г. Соколов и Б. Тумасов не могли простить ему идеологические «просчеты».

Приведу образчики такого странного «литературного» анализа произведений И. Шереметьева писателями, излагавшиеся в рецензиях на его рукописи. Тем более, что это внутренние рецензии, решавшие судьбу рукописей, но городу и миру остававшиеся до сих пор неведомыми. Б. Тумасов, доцент, кандидат исторических наук: «Он находится под глубоким влиянием дореволюционных буржуазных историков — Фелицына, Щербины, Короленко и др. Задача же писателя-историка рассматривать прошлое с марксистско-ленинских позиций, с точки зрения сегодняшнего дня… Он не освободился из плена буржуазных историков и поэтому в романе его на стороне колонизаторов… 28 февраля 1966 г.». То есть автор упрекается в том, что отходит от той идеологии, согласно которой он должен был поддержать кого угодно, но только не свое правительство, свою армию, свой народ. В. Бакалдин: «Он не рассчитал своих сил и не смог исторически объективно, с марксистско-ленинских позиций дать оценку событиям того времени. И. Шереметьев как бы начисто забывает о том, что война-то все-таки со стороны царизма была захватнической, что Российская империя, по известному определению В. И. Ленина, тюрьма народов». То есть самодеятельный автор упрекается в том, что не следует той идеологии, согласно которой у человека нет родины, а есть только «империя» и «тюрьма народов». Печальнее всего то, что так поучал людей писатель, во всяком случае человек, считавший себя таковым…

Странная, конечно, аргументация. Когда-то назвали страну «тюрьмой народов» и разрушили ее ценой миллионов жизней своих сограждан.. Теперь, по лукавой подсказке «прогрессивных» американцев назвали свою Родину «империей зла» и опять разрушили ее ценой уже сотен тысяч сограждан. А всякое проявление любви к родине подавлялось как опасная крамола с помощью таких вот писателей от идеологии…

Еще раз подчеркну, что рукописи И. Шереметьева были, конечно же, несовершенны в художественном отношении. Но отвергались-то они в основном не из-за этого, а по причине идеологических «изъянов»…

Мне хочется понять логику этих «бойцов идеологического фронта» от литературы. Не унизить кого-то или выставить в невыгодном свете я намерен. Об этом ли речь теперь может идти, когда жизнь прошла в этой идеологической борьбе на поприще литературном. Если они принадлежат к другим народам — это хоть понятно, но если они русские, россияне и всю жизнь помогали интернациональной власти смирять собственный народ… Это, конечно, феномен, который тоже можно понять, он не столь сложен. Но тогда его следует называть своим собственным именем. И уж писателем такой социальный феномен никак не может называться…