Запоздалый рассказ

Я слышал о ней давно, с раннего детства. Иногда в разговорах взрослых всплывали глухие воспоминания о ней, являлось ее таинственное имя -Таисия. Все казалось будничным и до предела ясным, несмотря на необычность и трагичность происходившего.

В конце февраля 1943 года немцы под натиском наших войск оставляли кубанскую станицу Старонижестеблиевскую. Распутица была столь сильной, что вся дорога на станицу Красноармейскую (Полтавскую) была запружена завязшими в смолянистой грязи немецкими машинами с награбленным добром. Казалось, сама земля сопротивлялась и поглощала в себе непрошеных гостей. Все трудоспособное население станицы было брошено немцами на расчистку дороги. Вокруг этих машин шастали, отгоняемые охранниками, голодные станичные мальчишки, надеясь хоть чем-то поживиться. В этих работах по расчистке дороги участвовала и моя мама, тогда еще молоденькая девушка Поля Гарькуша…

Однажды, как говорила молва, девушки Тая Троян и Галя Степура, возвращаясь с этих работ, якобы что-то взяли из немецкой машины. Дальше говорили почему-то только о Тае, хотя девушки были вдвоем. Видимо, она была зачинщицей. Немцы дознались о похищении, забрали девушек, вывезли их за станицу, на ферму, и там жестоко замучив, сожгли…

Слушая эти рассказы, я уже тогда удивлялся тому, что мученическая смерть девушек как бы оправдывалась станичниками: мол украли что-то там, вот и поплатились за это. Ничего героического, мол, в их гибели не было…

Но если голодные дети что-то и взяли из этих, застрявших в грязи машин, то взяли из того, что вывозилось с Кубани, что было награблено захватчиками. Как же тут можно было говорить о нравственности? Ведь эти военного времени дети никогда, за всю свою короткую жизнь не ели досыта. Родились они в хаосе гражданской войны, потом были коллективизация и расказачивание, высылка людей на Урал, потом страшный голод тридцать третьего года, в котором они далеко не все уцелели, потом началась война… Если изголодавшиеся дети что-то и взяли из немецких машин, это было уже не воровством, а протестом…

В этих рассказах о Тае меня смущало то странное ощущение, которое можно было бы назвать провинциализмом. Сводилось оно к тому расхожему представлению, что здесь, в родной станице ничего настоящего никогда быть не может и все значимое происходит только где-то далеко, но только не на родной земле. Ну какие, мол, у нас тут могли быть партизаны? Ушли люди в горы, угнали с собой скот, который поели, там отсиживаясь, а потом, когда немцы ушли, спустились с гор победителями. Вот и все партизаны… А девушки погибли чуть ли не по своей глупости. А то, что свершила Тая, смертью своей, оказалось почему-то не замеченным. Но коли не замечено главное, это и вызывало обывательские пересуды незаслуженные и оскорбительные. И мне было нестерпимо больно и за партизан и за погибших девушек. Ведь самой смертью своей Тая и ее подруга уже оправданы вне зависимости от того, свершили ли они что-то героическое или нет.

Эта боль долго таилась в душе безответной. Но поскольку всякая мысль и всякое чувство, запавшие в сознание и душу, имеют свое развитие, так и эта боль через многие годы неожиданно для меня самого проснулась. То ли для этого не хватало до поры веского повода, то ли что-то переменилось в жизни и уяснилось, что с неправдой жить далее невозможно, что не могут и далее оставаться поругаемы безвинные души, подвиг совершившие Тая Троян и Галя Степура.

Впервые о гибели девушек Таи Троян и Гали Степуры рассказал в районной газете местный журналист, их одноклассник, по странному стечению обстоятельств тоже Троян — Антон Карпович — тридцать пять лет назад. Он хорошо знал девушек, знал обстоятельства их гибели. И все же то, что он о них написал, было неправдой, вызывало иронию, а не сострадание станичников. Присочинил, как он сам сознался мне через тридцать пять лет…

В этом его сочинительстве не было злого умысла. Скорее это было продиктовано теми нравами, которые тогда преобладали. Воспитанный в трудное советское время, он, как видно, не обладал тем духовным стоицизмом, который позволил бы ему добраться до истины. Ведь истиной почиталось то, что соответствовало той или иной установке. И далеко не каждый находил в себе силы эту установку преодолеть. Он не преодолел. И его можно если не извинить, то понять.