- Пока меня носили ноги, я постоянно ходила на ее могилку. Цветочки сажала. А теперь не могу, ноги болят. Никому теперь наша Тая не нужна.

- А где же могила? — спросил я у Зои Романовны.

- Здесь, рядом. Теперь это огород моей соседки Инны Федоровны Ларионовой.

На огороде соседки, по улице Кисловодской, 35 в станице Старонижестеблиевской стоит одинокая темная, траурная туя. Под ней и находится могила Таи. Лишь эта туя стережет ее вечный покой. Могила без креста, но не из каких-то соображений, а потому, что как-то неестественно чтобы на огороде находился кладбищенский крест.

И все же странно, что Тая покоится не на кладбище, не со станичниками своими, а отдельно, словно в чем-то пред ними провинилась. За что же ей выпала столь несправедливая участь? Не потому ли что никто внятно не рассказал о том, за что она приняла смертную муку…

О могиле Таи знает лишь хозяйка огорода, да ее сестры. Сюда не приходят с цветами школьники в День Победы. Сюда заросла тропа лебедой, амброзией и людским беспамятством.

Есть факты жизни поразительные, даже мистические. Во всяком случае, разумом непостижимые. Зоя Романовна дала мне фотографии своей сестры Таи. Среди них была и эта довоенная фотография, на которой Тая еще — школьница с косичками. Примечательна фотография тем, что на ней Тая изображена в виньетке. А виньетка сделана в виде пламени. Фотограф, вырезавший такую виньетку, видимо, хотел подчеркнуть горение молодого сердца, а вышло поразительное пророчество. Может быть, он хотел даже, изобразить древесный листик, а вышло пламя…

Такие мистические совпадения происходят, как правило, с людьми необыкновенными: поэтами и героями, то есть обладающими большей, чем обычно, силой духа.

Я узнал, что до войны в станице был фотограф Иван Щурий. По всей видимости, эту «художественную» фотографию делал он. Тут действительно сказалась какая-то мистическая закономерность, разумом непостижимая. И он, сам этого не подозревая, заглянул в будущее, куда смертным заглядывать заказано… Или, затаившись, предрекал девушке-комсомолке геенну огненную? Дело в том, что Иван Щурий, когда в станицу пришли немцы, пошел им в услужение, став вдруг священником открывшегося храма…

Фотография эта уже пожелтела. Лицо Таи обрамлено языками пламени задолго до ее гибели. Остается оно таковым и теперь — горящее и несгорающее лицо неопалимой Таисии…

По дороге из Стеблиевской на станицу Полтавскую слева от трассы, и теперь еще можно увидеть заброшенные, полуразрушенные, белеющие сквозь бурьян корпуса фермы, разоренной теперь уже не иноземными захватчиками, а иными темными силами, и без оружия железного.

Покинутая людьми ферма производит впечатление зловещее. Туда есть бетонная дорога, есть огромные бетонные своды корпусов, но пустых, со свистящим степным ветром. Не сразу и понятно, какая сила опустошила эту ферму, словно какой-то враг незримый и полуденный побывал здесь, словно пронеслось здесь некое моровое поветрие. Откуда такой разор? Не потому ли и разор, что отринутой оказалась душа человеческая во имя бедных, призрачных земных выгод?..

А на окраине фермы прячется в бурьяне сохранившийся с войны дзот, слепо смотрящий на дорогу бельмом-бойницей. Бесполезный и уже не нужный, никакого врага теперь не сдерживающий, ибо враг, похоже, уже пробрался в родные пределы, беспощадно опустошая их…

Здесь, шестьдесят лет назад были замучены и сожжены девушки Тая Троян и Галя Степура. Где-то здесь, среди ядовитой зеленой амброзии и покоится Галя. Она была сиротой, заботиться о ее погребении в разоренной станице было некому. Да и нашли ее поздно, только в мае, когда ее обгорелое тело поросло молодой сочной травой. Здесь ее кто-то и прикопал, никак не обозначив могилы. Никто об этом уже не помнит. Да и могло ли быть иначе, если не упомнили даже ее имени…

Теперь по трассе мимо заброшенной фермы бесстрастно снуют машины. Ни люди, ни кубанские вольные ветра не рассказывают о когда-то происшедшей тут трагедии, о погибших здесь девушках, без которых и эта их родная окраинная станица, и большая Родина остаются неполными…