У нее были светлые, длинные золотистые волосы, крупными локонами спадавшие на плечи. Не русые, а именно золотистые, пшеничные. Переливаясь, они искрились и, казалось, все вокруг освещали. Волосы оттеняли ее слегка смугловатое — то ли от загара, то ли от природы — правильное лицо. На фоне этого золотистого сияния темные брови и серо-голубые, глубокие глаза были особенно выразительны. Она знала, что красива, что на нее засматриваются, знала за собой эту таинственную силу влияния, которой она не могла управлять, но лишь чувствовала ее в себе. Ей было около тридцати, но, казалось, она уже несколько устала от постоянного внимания к себе. Еле приметные морщинки у глаз, какое-то спокойствие, застывшее в ее глазах, медлительные, как бы ленивые движения, говорили об этом. Впрочем, это могло быть и просто свойством ее характера.

Алексей увидел ее в коридоре вагона у открытого окна. Стройная, но не щуплая, в сером тренировочном костюме она стояла с сигаретой в руке. Но не выставленной картинно, как это обычно делают женщины, а держа ее даже небрежно. Он опоздал к поезду, заскочил в вагон уже по сути на ходу и теперь искал свое купе. Оно оказалось напротив того окна, у которого она стояла. Поняв, что они попутчики, соседи по купе и, чувствуя, что надо бы что-то сказать в качестве знакомства, он спросил:

- Мы, кажется, едем вместе с вами?

Но слова его прозвучали как-то нелепо, словно какой-то пароль. Он уже хотел было отодвинуть дверь, но она остановила его, медленно повернув к нему свое красивое лицо, и еле приметная усмешка тронула ее губы:

- Туда пока нельзя, там переодеваются. Он остановился рядом, у окна, поставив у ног толстый дипломат и зачехленную в коричневый дермантин гитару. Он был в обыкновенном пятнистом военном камуфляже, высоких армейских ботинках, посреди полевых погон угадывались дырочки от майорских звезд. То ли потому, что собирался в дорогу спешно, то ли потому, что давно уже не снимал этой, ставшей для многих людей привычной одежды, оделся по-походному. Скорее в ином виде он себя уже просто не представлял.

Надо было спросить для приличия ее о чем-то еще, но ему не хотелось ни с кем ни о чем говорить и он молча смотрел, как за окном уплывает беспорядочный и грязный город. Его вовсе не обрадовало соседство с этой красивой женщиной. По-своему небольшому, но жестокому опыту он знал, что красота безжалостно портит людей, если не всегда, то зачастую. Озабоченные собой, они как правило, становятся эгоистичны и упускают нечто иное, может быть, самое важное, без чего человеческая жизнь невозможна. К тому же у него было не то состояние, чтобы забавлять необязательными беседами эту красивую, а значит, как он отметил про себя, капризную попутчицу. А она, глядя в окно и не поворачиваясь к нему, сказала:

- Ильзе.

- Что вы сказали? — спросил он.

- Ильзе,— так зовут меня. Вы ведь все равно об этом меня спросите…

- Ах да, извините,— спохватившись, представился он,— Алексей.

После такого знакомства, после ее долгого взгляда, как ему показалось, слегка ироничного, неловкость, какая обычно бывает между незнакомыми людьми, пропала.

Она говорила размеренно, с еле приметным акцентом, с легким посвистом и прицокиванием. По всей вероятности, она была латышкой или эстонкой. Но он не стал уточнять, так как ему это было абсолютно неинтересно, все равно. И вообще он никогда не мог различить тех и других. Оказалось, что они ехали вместе до конца, до Сухуми…