Невыносимо тоскливо и безрадостно вдруг стало у него на душе. Он не мог понять, что с ним произошло. Казалось, что здесь, сию минуту, в этом вздыбленном мире произошло нечто страшное и непоправимое, чему нет названия и что способно лишь выжигать и испепелять душу. Произошло не только с тем снайпером, которому было уже все равно, произошло с ним, Алексеем. Отбросив винтовку, он перевернулся на спину и долго без чувств смотрел в бездонное, ясное, с темно-синими, даже черноватыми подпалинами от зноя, небо… Если этот мир вдруг обезумел, если на него ниспослано проклятие, зачем он участвует в этом безумии… Ему было жаль и того, неведомого ему человека, чью душу он так расчетливо погубил, и самого себя.

В каком-то глухом забытьи, не чувствуя, как остывают накалившиеся за день скалы, он пролежал до ночи и очнулся, пробудился лишь тогда, когда небо высыпалось настороженно и пугливо мерцающими звездами. Надо было возвращаться к своим.

Он спустился с остывающей скалы и уже ничего не таясь, шумно пошел вброд через реку. Он уже ничего не опасался, ему было теперь уже все равно. На середине реки окунулся, не чувствуя обжигающего тело холода.

Несмотря на позднее время, на пороге дома его встретил Георгий Янсонович. Он сгорбился и осунулся, как-то сразу постарел с гибелью сына.

- Отец,— хрипло, не узнавая своего голоса, сказал Алексей.— Я отомстил за сына. Отец подошел к нему, жалко и беспомощно уткнулся в его грудь, в его мокрую, пропахшую травами и еще какими-то неземными запахами куртку. Алексей обнял его за плечи и почувствовал, как вздрагивает в беззвучных рыданиях его еще крепкое тело.

- Ну вот, еще одним горем стало больше на этом свете,— тихо сказал он.— Потом, собравшись с волей и глядя в осунувшееся, измученное лицо Алексея, грустно попросил:

- Ты нас не забывай, сынок. У нас никого ведь на всем свете не осталось. Приезжай к нам, мы всегда тебе будем рады.

- Если уцелею, отец, я никогда вас не забуду.

На следующее утро Алексей уехал. Он не мог, не находил в себе сил здесь больше оставаться. Ведь он ехал сюда в надежде успокоиться душой, собраться с мыслями, а вышло все наоборот. Еще тягостней и невыносимей стало у него на душе. Может быть, уже нигде не осталось места, где бы он мог чувствовать себя спокойно.

Мы не были с ним друзьями, да и познакомился я с ним только в этот трудный, тягостный для него период. Он был рад мне как, впрочем, и всякому собеседнику, который мог бы выслушать его внимательно и терпеливо. Он пил не пьянея, спрашивая меня так, словно я что-то мог ему ответить:

- Но послушай, неужели для нее это было всего лишь очередным дорожным увлечением… Почему она не приехала?.. Если так, то кому же тогда можно верить. И как жить без веры…

Его воспаленные глаза, казалось, дымились отчаянием, болью и злостью, на весь этот, неустроенный мир, почему-то к нему столь несправедливый. И он, как заклинание, повторял это диковинное, ставшее для него родным имя: Ильзе, Ильзе…

Что мог я ему ответить, чем мог утешить его, если и сам не знал как быть, как жить далее на этом опустевшем, выхолостившемся от постоянно совершаемых насилий свете, вдруг почему-то утратившем свои исконные пути.

Что было потом, я узнал уже позднее и не от него. Свою Ильзе он так и не дождался. Не приехала она к нему ни через месяц, ни через два, не приехала совсем… Но однажды, когда он уже утратил всякую надежду на встречу с ней, когда душа его почернела, как выжженное после покоса пшеничное поле, когда, казалось, жить далее с такими страданиями невозможно, к нему явилась Рита, его давняя попутчица, подруга Ильзе. Увидев ее, он вопросительно и испуганно посмотрел на нее мутнеющим взглядом, словно припоминая, где мог видеть эту женщину и зачем она здесь, с трудом понимая, что действительно произошло что-то страшное и непоправимое.

Ни о чем не говоря, она протянула ему столь памятный для него серебристый гребень с ровной, словно аккуратно высверленной дырочкой посредине от пули, его, Алексея пули.