Эти заметки, помолясь, я пишу 9 сентября в лето 2005 года, в дату знаменательную, но, кажется, никому неведомую. В этот день исполнилось четыреста девяносто лет кончины преподобного Иосифа Волоцкого (1439-1515), выдающегося святителя Руси, третьего в русской святости после Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского. А в прошлом году было пятьсот (!) лет Собора, на котором преподобный Иосиф Волоцкий и митрополит Новгородский Геннадий осудили ересь, тем самым спасли страну и народ от внутреннего, нравственного разложения, способствуя укреплению централизованного государства, той самой «вертикали власти», которая и теперь стоит пред нами неизменно неразрешимой задачей… Но ни в одной церковной лавке Москвы, в том числе и в Софринской, что у Храма Христа Спасителя, я не нашел не только его «Просветителя», но и иконы… У неискушенного человека, только теперь «возвращающегося к вере», а до этого пребывавшего во тьме «тоталитаризма», в глазах рябит от икон святых, всех местно- чтимых, но только светлого лика Иосифа — святого, писателя, просветителя, создателя Иосифо-Волоколамского монастыря он не увидит. Тут даже и полутысячелетняя дата не повод… Потом с удивлением обнаружил, что в двухтомнике «Избранные жития русских святых», вышедшем в издательстве «Молодая гвардия» в 1992 году, нет жития Иосифа Волоцкого. Странно все-таки кто-то «избирал» жития… Тут что-то не так. Видно, действительно преподобный Иосиф Волоцкий всей своей подвижнической жизнью, своими трудами касается столь важных сторон и нашей сегодняшней жизни, что и теперь его утаивают, так же, как ранее искажали. Иначе с чего бы происходит такое столь последовательное изымание его из духовного обихода и народного самосознания?.. И самое печальное и странное состоит в том, что в этом участвует сама церковь. Я ведь пошел за «Просветителем» и иконой не в светские лавки, где их и не должно быть, но в церковные…

Ну да, конечно, Иосиф Волоцкий боролся с ересью, трудно поддающейся определению, требовал казни еретиков. Но неполный десяток еретиков, осужденных на Руси, и десятки тысяч жертв инквизиции по странам Европы просто несопоставимы. И потом, не пристало нам с нынешними понятиями и представлениями, тем более с политическими фетишами самонадеянно вторгаться во времена столь отдаленные…

И все-таки возвращаемся ли мы наконец-таки к вере, действительно ли возрождается наша Русская Православная Церковь или же происходит нечто иное? «Литературная газета» уже резонно замечает, что аббревиатура РПЦ встречается теперь столь же часто, как ранее КПСС. Но прибавилось ли у нас при этом веры? Увы, происходит странное и логически непостижимое — именно теперь, при возрождении, духовное, нравственное и интеллектуальное падение людей стало обыденностью. «Возвращение к вере» идет само собой, а падение нравов и озверение людей — само собой, кажется, никак не соприкасаясь. Что же это за такой критерий оценки жизни человеческой — формалистский и фундаменталистский — когда ее разорение представляется как «благотворные перемены»?..

Ортодоксальные «патриоты», вчерашние исправные комсомольцы уже вполне серьезно заговорили о преимуществах духовной литературы пред светской, хотя само по себе такое противопоставление неуместно и ни о чем более не свидетельствует, кроме как о непонимании литературы как светской, так и духовной.

В связи с этим приходится, к сожалению, высказать свое убеждение: если «возвращение к вере» пойдет у нас и далее так, как оно пока идет, уже в следующем поколении мы получим таких свирепых нигилистов, атеистов и бомбистов, каких не знал рубеж Х1Х-ХХ веков, с которыми о гуманизме и о правах человека говорить уже не придется. Неужто, мы будем считать себя к этому непричастными? И неужто, так много надо воображения, чтобы предвидеть это уже сегодня…

С этими тяжкими думами я и приехал в родную станицу. Давно хотелось побывать на Острове Лебяжьем, что близ станицы Брюховецкой, в месте для Кубани знаменательном. Здесь находился первый в Кубанской области монастырь, Екатерино-Лебяжеская Свято-Николаевская пустынь, созданная по повелению самой Екатерины Великой. Сюда она повелела так же передать богослужебные книги Межигорского монастыря, окормляющего Запорожскую Сечь. Как писал историк А. Ф. Щербина, «Черноморцы пожелали иметь такую же свою собственную обитель, мотивируя необходимость ее тем, что многие престарелые и раненые казаки желали окончить жизнь свою в монашеском чине». Здесь был поистине духовный центр просвещения Кубани.

Место тихое, располагающее к размышлениям о вечности и бренности человеческого бытия. Крошечный поселок, окруженный лиманами, приходит в запустение. Неподалеку от него,— услышал,— открывшаяся церковь, закрывается из-за… отсутствия прихода. Ничто не напоминает о когда-то находившемся здесь монастыре. Разве только остаток какой-то башни, в которой угадывается кирпичная кладка двухсотлетней давности. Зато в центре поселка — бодрый памятник в авангардистском стиле — мускулистая фигура человека устремленного ввысь, то ли с лебедем, то ли с журавлем в руках. Нелепая, на общем фоне запустения, словно занесенная из какого-то неведомого нам мира. А у его подножия на мемориальной плите надпись: «Создателям одной из первых на Кубани коммун «Набат», разгромленной врагами советской власти в 1921 году. От благодарных потомков». «Благодарные потомки» упомнили почему-то, что в варварски, зверски разоренном монастыре была устроена коммуна «Набат», а вот о том, что здесь был монастырь, центр духовного просвещения, не упомнили. Никаких памятных знаков об этом здесь нет.

Коммуны же — эти странные, экспериментальные сообщества людей, создаваемые в хаосе гражданской войны, имели бесславную историю, так как по самой своей природе они были потребляющими, а не производящими. В них собирался всякий сброд, обездоленный революцией и войной. Странно, что и столько лет спустя, у нас все еще стоят памятники аномалиям, а не благонамеренному житию… Во всяком случае увековечивать то, что было нелепым и казусным странно. Это можно делать лишь при условии, если мы хотим, чтобы эти нелепости в нашей жизни продолжались бесконечно… Но, этого ли мы хотим?..