Где нет жизни, там не может
быть художества.
Н. Страхов

Каждая эпоха, каждый исторический период, какими бы невнятными и запутанными для современников они не были, в конце концов, находили свое выражение в слове, находили свое название, свое имя, определяющее и оправдывающее значение и смысл происходящего. И уже само это имя было верным признаком того, что обозначаемое им явление действительно существует. Ведь по законам человеческого бытия в начале было Слово…

Совсем не то мы ощущаем и переживаем теперь. Нет пока слова, нет понятия для обозначения происходящего. Во всяком случае, в общественном сознании. Вполне возможно, что имя происходящему есть, но оно столь неприглядно, что общественное сознание не принимает его в качестве такового. Не назовешь же его, в самом деле, временем реформ, если они продолжаются бесконечно, и плана их никто никогда не видел. И уж тем более не назовешь временем демократии, если уже сами приверженцы этого специфического умонастроения сознались в его ложности, во всяком случае, в российском варианте, и в том, что «курс реформ» обернулся национальной катастрофой… Какое странное положение: нет слова, нет названия происходящему. Поистине, говоря словами Ф. Тютчева, «настало время неземное», когда «ложь превратилася в булат каким-то Божьим попущением».

Бывало ли нечто подобное ранее? Конечно, бывало. Всегда бывает, во все времена человеческого бытия: «Слово отступило от меня» (Книга пророка Даниила, 2,5). В том числе и во времена последние. Вспомним И. Бунина, столь трагически переживавшего «распад, разрушение слова, его сокровенного смысла, звука и веса». Но такое происходило в «окаянные дни», когда людей охватывало «повальное сумасшествие» и когда, как горько выразился писатель, в человеке просыпалась обезьяна… Известно и то, в силу каких обстоятельств человек попадает в такое апокалиптическое, эсхатологическое состояние. А это именно апокалиптическое состояние, которое не является, как часто думают, лишь достоянием времен библейских, но — состоянием, которое сопровождает человека во всю его историю. И наступает оно тогда, когда нарушается закон естественности, когда люди отступают от себя, от своей духовной природы: «И по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Евангелие от Матфея 21-12). Почему это происходит — иной и самостоятельный аспект.

Потребность отыскать первопричину всего сущего, вложена в сознание и в душу человека. При этом так не просто поверить в то, что «только одна бессознательная деятельность приносит плоды» (Л. Толстой). Не безумная, а бессознательная, то есть признающая над собой высшую первопричину. В этом поиске над человеком всегда и неизбежно довлеет искус, соблазн наипростейшего и немедленного ответа и результата. И только ценой больших потерь и страданий, он убеждается, вразумляется в том, что «если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом,— то уничтожается возможность жизни» (Л. Толстой). Но соблазн скорых и наипростейших «истин» так часто перевешивает все остальные устремления человека…

Средства же вызывающие эсхатологическое апокалиптическое состояние во все времена едины — насилие, смута, революция, то есть преднамеренное, или вполне сознательное, в силу специфических убеждений, разрушение жизни, что постоянно пытаются представить как некую объективную неизбежность, как средство прогресса, а не упадка, не интеллектуального срыва и не признание непостижимости бытия. Именно таковым оно было и остается в России. Ведь революции были и остаются богоборческими. То есть были и остаются направленными не на разрешение декларируемых социальных проблем, но — против народа, его веры, самого его существования, как сказали бы сегодня, против его ментальности. Был тут, конечно, и умысел, но в большей мере, как показывает и опыт революции наших дней,— психо-мировоззренческий комплекс.

Но поскольку в наше просвещенное время революционная механика «цивилизации» обнажила, разоблачила себя полностью, революции, стали свершаться тайно, скрывая их от народа. Доведенные же с помощью средств массовой информации до психоза, люди годами играют в выборы, поддерживая ничего не значащих политических клоунов, и спохватываются лишь тогда, когда наконец-то со всей определенностью не проявится цель революции — экспроприация, или, как в наши дни — приватизация, а говоря нормальным человеческим языком, отбирания средств к существованию …

Я осознаю, сколь непрогрессивно и нерасчетливо говорить об этом в «приличном обществе», то есть среди тех, кого такое положение вполне устраивает. Но это сегодня составляет главное содержание жизни страны и народа. Если, конечно, слушать не то, о чем говорится с телеэкрана, а то, что слышится по городам и весям России… От него никуда не уйдешь, его, как говорится, конем не объедешь. Но его, так или иначе, придется разрешать.

Кстати сказать, окончательное обнажение революционной механики и позволяет сегодня, несмотря ни на что, на все гримасы и бесстыдства, смотреть в наше будущее с определенным оптимизмом. Ведь немыслимо же в самом деле дважды в течение одного века возбуждать в России вселенские катастрофы, построенные по сути на одних и тех же идеологических фетишах, изымать базовые, народу искони свойственные ценности.

Наше дело — обратить внимание на то, что первым признаком апокалиптического состояния является то, что слово теряет свою силу… Это выражено с такой пугающей ясностью в «Откровении святого Иоанна Богослова», что кажется написанным сегодня. Слово же начинает терять свою силу, становясь неслышимым тогда, когда город крепкий, «великая блудница» сделался жилищем бесов и пристанищем всякому нечистому духу: «И голоса играющих на гуслях, и поющих, и играющих на свирелях, и трубящих трубами в тебе уже не слышно будет, не будет уже в тебе никакого художника, никакого художества, и шума от жерновов не слышно уже будет в тебе» (18-22).