25 августа 1924 г. Особоуполномоченному по Славрайону т. Малкину.

Рапорт

Доношу, что Ваше распоряжение № 1 мною выполнено:секретная водная активная группа сформирована в числе 8 человек, которая может приступить к действию. Во всей группе имеется на руках две винтовки: 1. Батько Тит, 2.Пономарев Семен, 3. Михеев Николай, 4.Ставицкий Гавриил, 4. Дудка Емельян, 6. Таран Василий, 7. Левченко Михей, 8.Копылов Михаил.

И.о. начгруппы Батько.

О, как о многом могут рассказать бесстрастные документы времени… Ведь в этом рапорте Тит Ефимович Загубывбатько изменяет свою фамилию, отбрасывая ее не совсем приличную часть «Загубыв» (то есть потеряв) и оставляя только «Батько», тем самым признаваясь, что участвует в деле неправедном…

Остается сказать о том, почему же могила В. К. Погорелова и его товарищей оказалась не на хуторском кладбище, а на пустыре, почему борцы за светлое будущее оказались и после смерти отделенными от народа… Согласимся, что факт этот символический.

А сложилось так в результате следующих обстоятельств. Местные органы советской власти почему-то решили похоронить погибших 10 апреля 1924 года в ограде местной церкви. Церковь и находилась здесь, на развилке дорог при въезде в хутор Лебеди. Но священник Отец Василий воспротивился этому. Да и с какой стати атеистов надо было хоронить у церкви?.. Тогда решили похоронить их тут же, через дорогу. (Не нести же гробы на другую окраину хутора). В результате последующих «прогрессивных» преобразований церковь была разрушена, и могила оказалась на пустыре.

Правда, могила ухожена. На ней воздвигнуто надгробие из мраморной крошки с надписью, к сожалению, как я уже сказал, содержащей ошибки. Могила обнесена штакетником. Рядом посажена сосна и туя, стерегущие вечный покой погибших.

П. Кирий с каким-то злорадством пишет о том, что вот, мол, героям, защищавшим советскую власть памятник поставлен, а В. Ф. Рябоконю нет, имея в виду, что памятник поставила благодарная советская власть. На самом деле, по обыкновению, советская власть забыла своих героев, и могилу эту содержит внук В. К. Погорелова, проживающий в Лондоне. А то, почему дети В. Ф. Рябоконя защищали Родину в годы Великой Отечественной войны, а потомки председателя Совета В. К. Погорелова оказались за рубежом — наводит на многие размышления.

Следует подробнее сказать и о том, что В. Ф. Рябоконь действительно вошел в народное самосознание. В легендах, в которых он представляется народным заступником. В припевках той поры, типа: «Ой яблочко-половиночка, едет пан Рябоконь, как картиночка». А еще — в песнях. Не просто в песнях исторических, а в удивительных по глубине осмысления происходившего текстах. Такие песни не создаются из соображений пропагандистских. Вот одна из них, как видно, созданная сразу после ареста В. Ф. Рябоконя, когда прошло сообщение о его расстреле, хотя в смерть его ни тогда, ни в последующие времена люди не верили:

Плачь, Кубаню, край наш ридный,
Лэжыть убытый сын твий бидный.

Тым, Кубаню, ты нэ мыла,
Шо Рябоконя ты сгубыла.

Пишлы тучи скризь полямы,
Льються слезы скризь ричкамы.

Нэ зна в свити шо сказаты
Кубань ридна наша маты…

Мне остается лишь обратить внимание на то, что гибель В. Ф. Рябоконя в этой песне соотнесена с утратой Кубанью своего голоса, слова, то есть утратой самого смысла существования… Так в народном сознании выражено значение личности В. Ф. Рябоконя, которое в управляемых исторических и публицистических писаниях имеет к сожалению, прямо противоположный смысл…

Основываясь только на этом факте, можно сделать вывод, что все наши беды, как в прошлом, так и теперь, имеют единую природу. Происходят они из-за несоответствия и противопоставленности реальной жизни и ее мировоззренческого и идеологического обоснования и мотивации. То есть бурьян, буйствующий на заброшенных полях прежде произрастает в сознании, в головах…

Об этом следует говорить еще и потому, что общественное сознание наконец-то пришло к идее примирения, к осознанию того, что только так можно жить в благополучии далее — простив всех, в равной мере несчастных — и красных, и белых, и зеленых. Свидетельством этого является памятник примирения, установленный в краснодарском городском парке. Наш же профессиональный историк (о публицистах не говорю — какой с них спрос) вопреки этому, в таком с трудом достигнутом положении, снова выявляет «виновных» революционной народной драмы, тем самым расковыривая уже было зажившие раны на теле народа… Неужто призвание историка состоит только в коллекционировании исторических фактов (подчас сомнительных), не думая о народном самосознании, не думая о том, сливаются ли собранные им факты в единую и цельную картину народного бытия?

П. Кирий с видом непогрешимого праведника грозит московским и всяким прочим публицистам, засевшим по городам, жизни якобы не знающим; не в пример ему самому не оторвавшемуся так сказать от почвы, не понимая, конечно, сколь упрощенно, если не сказать более — примитивно его «исследование». По совместительству журналистика и история с другими видами деятельности все-таки не получаются… Другое дело, когда профессиональный историк в своих исследованиях находится всецело в плену расхожих идеологем, такое не прощается. Это может свидетельствовать о недостатке мужества, отсутствии системного мышления. Но в данном-то случае перед нами помимо идеологической ангажированности — обыкновенная неосведомленность. Тем более странно, что при этом делаются столь однозначные выводы и выносятся столь безапелляционные приговоры людям, которые ответить и защитить себя уже не могут…

Я уж не говорю о том, что первейшим и непременным условием работы историка является оценка событий с точки зрения понятий и нравов изучаемого времени.

Кем был хорунжий Кирий, оставленный генералом С. Г. Улагаем в плавнях, действительно отличавшийся зверствами, и какое он имеет отношение к нашему самодеятельному публицисту, сказать трудно. Можно лишь предполагать, что принадлежат они к одному роду. Не потому ли П. Кирий умалчивает о хорунжем Кирие? А, может быть, он просто не знает о нем, как не знает и о многом другом, тем не менее, взявшись вразумлять читателей о столь сложных событиях…

С приведенным мною рапортом Т. Е. Загубывбатько, как впрочем и с другими документами, историки и публицисты могли бы при желании ознакомиться в Краснодаре, не ссылаясь на «Казачий словарь-справочник», содержащий самые общие и до предела идеологизированные сведения о В. Ф. Рябоконе. Так они могли бы ознакомиться с актом о приведении смертного приговора в исполнение В. Ф. Рябоконю 18 ноября 1924 года в Краснодаре. Могли бы узнать и о том, кто именно исполнил этот приговор. Правда, этот акт, что меня сразу же озадачило, не имеет подписи врача… Но самое интересное, таинственное и невероятное состоит в том, что через двадцать пять лет, в 1950 году, Василий Федорович Рябоконь вновь появляется на Кубани… То есть он оказался поистине народным героем — неуловимым и бессмертным… Умер Василий Федорович по некоторым данным в 1964 году, пережив всех своих противников по «прогрессивному» переустройству жизни. Похоронен — на Молдавановке. Какой именно, мне установить пока не удалось…

О том, что за этим кроется, я и написал в своей документальной повести «Встретимся на том свете или Возвращение Рябоконя», которая будет опубликована в следующем выпуске «Соленой Подковы».