Настало время помянуть последних писателей России, писателей советского периода истории. Это было удивительное племя людей, подобное которому нескоро выработает Россия, если выработает вообще… То, что они остаются пока последними писателями не столь очевидно. Потому и следует их помянуть, что их отгоревшие судьбы имеют самое прямое отношение к нашему нынешнему положению и состоянию.

Почему писатели последние? Потому что духовные и социальные катаклизмы нашего времени, новая, на сей раз «демократическая» революция, что не изменяет ее разрушительной сути, известной со времен библейских, требовала от людей пишущих разрешения целого ряда неотступных проблем. Прежде всего — пересмотра своего творческого хозяйства, новой организации литературы, отстаивания права литературы, культуры на свое существование, крепко помня завет А. Блока из его статьи «О назначении поэта»: «Никаких особых искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так».

Наконец, требовалось перечитать русскую классику, толкование которой, во многой мере, оказалось в идеологическом плену. Предстояла огромная интеллектуальная работа, которая не была осознана и заявлена как духовная и культурная задача. Между тем, только разрешив ее, можно было продолжать русскую литературную традицию.

Может ли сегодня считаться в полной мере писателем человек пишущий, выпускающий книгу тиражом в считанные сотни экземпляров и раздаривающий ее друзьям? Нет, конечно. А то, что выходит тиражами в сотни тысяч экземпляров и проходит по рангу «коммерческой литературы», литературой не является. Глобализация — несколько припудренный вариант мировой революции — продолжает насаждаться в России с таким же остервенением, как в свое время коммунизм.

Сколько было пролито лукавых слез о свободе творчества и цензуре. И вот изменилась форма цензуры — вместо идеологической стала финансовой, которую перепрыгнуть намного сложнее. Литература оказалась изъятой из общественного сознания, а «вакансия поэта» упразднена. Все, творческая жизнь в стране пресеклась. Писатель оказался отлученным от читателя. И что же? Никаких особенных возмущений и попыток поправить положение не обнаруживается. Масштаб бедствия просто не осознается. Но ведь открытая цензура намного честнее такого потаенного подавления творчества. Если на этом трагическом фоне слышны ликования, что теперь все писать «можно», то, это ни о чем не свидетельствует, кроме как об окончательном вырождении писательства вообще.

Первые мои встречи с писателями начались в Блоковском Шахматове. После окончания Владикавказского высшего общевойскового командного училища в 1971 году я был направлен к первому месту своей офицерской службы в Подмосковье. Точнее не так. В Северной Осетии я уже выступал со стихами, и после окончания училища хотел попасть в Москву, так как знал, что рано или поздно буду учиться в Литературном институте. На мое счастье из нашего выпуска были направления в Подмосковье, и я, как окончивший училище с отличием, имел право выбора. Так я попал в Солнечногорск на высшие офицерские курсы «Выстрел», в Блоковские места — эдаким литераторствующим лейтенантом, командиром мотострелкового взвода.

В это время благодаря настойчивости и бесконечным хлопотам Станислава Лесневского в Блоковском Шахматове стали проводиться ежегодные праздники поэзии. И мне как участнику районного литературного объединения поручалось выступать на них от имени местных литераторов.

Было удачно выбрано время проведения праздников — первое воскресенье августа,— когда чарующая подмосковная осень только начинала разыгрываться во всей своей красе. Первая желтизна кленов и берез, красные кисти рябин, тут и там алеющие по перелескам…

Некоторую особенность праздникам придавало то, что местные власти не особенно хотели их проводить, то ли считая Блока недостаточно советским, то ли избегая всяких хлопот. Видимо, по этим причинам долгие годы оставался не восстановленным и шахматовский дом поэта. Это придавало нашим поэтическим встречам некоторую катакомбность, что, как понятно, совсем не то, если бы они всеми приветствовались.

Постепенно складывалась традиция проведения этих праздников. Многие писатели приезжали сюда. Но со временем определилось устойчивое ядро их завсегдатаев: Павел Антокольский, Лидия Лебединская, Владимир Соколов, Владимир Солоухин, написавший потом публицистическую повесть «Большое Шахматово», Станислав Куняев, Михаил Львов, Маргарита Алигер, Марк Соболь; позже — Валентин Сорокин, Юрий Кузнецов, Анатолий Парпара.

С волнением и трепетом каждый год ожидал я этого праздника, собиравшего множество людей. На возлюбленной поляне у Блоковского валуна, то есть святого камня, перевезенного сюда из деревни Осинки Станиславом Лесневским, начиналось действо. Запомнился Павел Григорьевич Антокольский. Ступая на поляну, он вскидывал руку с темным витым деревянным посохом и громко говорил своим хрипловатым, прокуренным голосом:

- Здравствуй, Александр Блок!

В этом его жесте не было никакой театральности. Это было так убедительно и естественно, что мы с каким-то сладким испугом осматривались по сторонам: а вдруг действительно он появится? Разумом понимали, что этого быть не может, но возникавшее в душе ожидание чего-то невероятного и невозможного оставалось в ней, видимо, уже навсегда…